У Любаши, когда она услышала Ванечкин вопрос, забегали глаза.

– Да откуда же мне это знать? – проговорила она ненатурально удивлённым тоном.

«Может, она и не знает наверняка, – решила Зина, – но уж точно догадывается, куда он мог пойти».

– А где сейчас находится тело его отца? – спросил Иван Алтынов.

Горничная вскинула голову, открыла рот, потом закрыла. Но, так или иначе, ответить не успела. За неё это сделала Зина.

– Я знаю где, – проговорила она.

Агриппина Федотова могла бы сказать, что довольна собой, – если бы у неё не перехватывало дыхание при мысли о том, жертвой какого заговора сделалась её внучка. Увы, она не могла постоянно наблюдать её глазами за всем, что происходило в усадьбе. Зина, сознательно или нет, обычно закрывалась от её наблюдения. И увидеть сцену возле пруда она позволила своей бабке лишь потому, что ослабила защиту, перепугавшись за жизнь Ивана Алтынова. А теперь только на купеческого сына Агриппина и возлагала все свои надежды. Он должен был защитить её Зинушу – для того она и доставила его сюда.

Дар предвидения, которым Агриппина Федотова обладала, её не подвел. Хотя действовал он зачастую спонтанно, помимо её воли. Зинина бабушка знала о себе одну вещь, о которой не проговорилась бы ни единому человеку на свете: у неё была двойная душа. Нет, она не являлась двоедушницей в обычном понимании этого слова. У тех две души, одна – из Яви, другая – из Нави, брали верх попеременно. В ней же самой обе души сосуществовали, как правая и левая рука у человека: помогая одна другой, действуя всегда заодно. К примеру, когда Агриппине не хватало слов в лексиконе первой её души, вторая моментально давала ей подсказки. Потому-то её собеседники порой и взирали на неё с неприкрытым изумлением – как, скажем, Иван Алтынов.

Но главным достоинством второй своей души Зинина бабушка считала способность давать ответы на вопросы о будущем. Хотя порой знания приходили к ней сами по себе, когда она ни о чём и не спрашивала. Именно так она и узнала о грядущем страшном нашествии, которое грозило уездному городу Живогорску.

А сегодня Агриппине пришлось призвать на помощь силы обеих своих душ, чтобы только сдержаться. Не дать полной воли накатившему гневу. Принять к сведению доводы рассудка. Во-первых, если бы она просто убила на месте старую дуру Наталью Полугарскую, для той это оказалось бы чересчур лёгким наказанием. Пожалуй, даже могло бы сойти за милосердие. А уж его старая дура точно не заслуживала. А во‐вторых, подтверждающие показания Натальи могли ещё пригодиться – когда Агриппина доберётся до истинного объекта своего возмездия. Да и потом, сделать из мёртвой старухи живую – трудновато, а вот сделать из живой мёртвую – легче лёгкого. В любой подходящий момент.

Так что, когда Агриппина покинула около часа назад номер Натальи Полугарской, та оставалась жива – с формальной точки зрения. Старая дама продолжала сидеть в своём кресле и продолжала дышать. Ах да: время от времени она ещё моргала выпученными от ужаса глазами. Такую возможность Агриппина ей оставила. Что же до всего остального…

Уходя, она сделала так, что дверная щеколда в Натальином номере снова задвинулась – изнутри. Так что, когда лакей Фёдор хватится своей барыни, ему придётся взломать её дверь. И обнаружит он Наталью Степановну полностью парализованной: неподвижной и безгласной. Можно не сомневаться: он тут же вызовет к ней доктора. И тот констатирует: старую барыню хватил удар. Что совсем не удивительно в столь почтенном возрасте. Да и в самом деле, старая дура под удар попала-таки: Агриппина вбила ей в основание черепа незримую заглушку, которую ни один в мире эскулап не сумел бы обнаружить, а паче того – извлечь. Избавить от неё старуху способна была только сама Агриппина Федотова. А она не имела ни резонов, ни желания этого делать.

Сейчас она сидела за столом трактира, примыкавшего к постоялому двору в Троицком. И кое-кого поджидала. Дежурить возле ворот Медвежьего Ручья ей больше не требовалось. Она успела предпринять необходимые действия, пока торчала там нынче утром, дожидаясь возвращения Ивана Алтынова из Москвы. И теперь никто из обитателей окрестных селений к этим воротам на пушечный выстрел не приблизится. Всех, будто ураганным ветром, будет проносить мимо. До того момента, пока Агриппина не снимет наложенное на ворота заклятье.

Впрочем, сама она могла бы проводить к этим воротам кого угодно. Хотя бы, к примеру, того человека, который вошёл сейчас в сельскую ресторацию. Не требовалось провидческого дара, чтобы понять: он здесь появится всенепременно. Больше в Троицком ему обедать негде.

– Господин Свиридов! – позвала Агриппина Ивановна и взмахнула рукой. – Присоединяйтесь ко мне!

Любаша собиралась проводить их с Ванечкой к леднику, но Зина сказала ей, что они и так не заблудятся. Рыжий тоже пытался с ними увязаться, но тут очень кстати объявилась кухарка и забрала котофея с собой на кухню; тот, как и следовало ожидать, совершенно против этого не возражал.

– Дай мне на всякий случай пистолет Левшина, Зинуша, – сказал Иван Алтынов, когда горничная уже не могла их ни видеть, ни слышать.

Девушка вытащила оружие из сумочки, протянула своему жениху. И тот, осмотрев пистолет, не убрал его в карман пиджака: понёс в руке.

Место, куда они направились, днём выглядело ещё более удручающе, чем прошлым вечером, когда Зина наблюдала из окна возникший здесь непонятный пожар. Сгоревшая трава, по которой они шли, была чёрной, как душа грешника. Бревенчатый дровяной сарай каким-то чудом не загорелся, однако стены его покрывали сейчас страшные, как гравюры англичанина Уильяма Блейка, разводы копоти. Такие же разводы виднелись и на стоявшем в паре саженей каретном сарае. А белёные стены невысокого, вкопанного в землю ледника смотрелись как декорация к пьесе об историческом пожаре Москвы в 1812 году. Сажа, покрывавшая их, выглядела густой, как сапожная вакса.

Зато у них с Ванечкой полностью развеялись сомнения насчёт того, что Левшин укрылся именно здесь. На почерневшей траве отчётливо проступали следы мужских ног. И вели они к низкой дверке ледника, рядом с которой лежал на земле превратившийся в ржавую загогулину замок. Вероятно, взломщику даже не пришлось его сбивать: дужка отпала сама собой. Ванечка поглядел на Зину, приложив палец к губам. И она коротко ему кивнула, молча указав на лежавшее неподалёку полено из дровяного сарая. Иван тотчас её понял: подпёр этим поленом дверь ледника, открывавшуюся наружу. Кто бы ни находился там, внутри, теперь он был надёжно заперт. Деревянные предметы отчего-то не поддавались разрушительному поветрию, что охватило усадьбу.

Окна в леднике, конечно же, отсутствовали. Зато под крышей были оставлены небольшие продувы – наподобие тех, что имелись в привратницких башенках. Иван подошёл к ближайшему из них, но, прежде чем что-то ещё предпринимать, наклонился и провёл рукой по одному из пятен сажи. А потом поднёс ладонь к носу, втянул в себя запах. Зина, не утерпев, последовала его примеру. И обнаружила: чёрный нагар, осевший на белёных стенах, источает отчётливый душок древесного угля.

– Языки огня были только здесь? Дальше не пошли? – шёпотом спросил её Ванечка.

А когда она кивнула в ответ, задумчиво покачал головой. После чего, положив пистолет на землю, вытер пальцы носовым платком, который каким-то образом уцелел в кармане его пиджака при купании в пруду. И, снова взяв оружие, поднёс губы чуть ли не вплотную к вентиляционной отдушине, а затем громко проговорил:

– Господин Левшин, меня зовут Иваном Алтыновым. Я жених Зинаиды Александровны Тихомировой. И мы с ней очень хотели бы с вами переговорить.

Последняя его фраза Зину удивила. Она полагала: они удостоверятся, что Левшин внутри и сбежать не может, после чего просто уйдут. Не до того им сейчас было, чтобы вступать в переговоры с наполовину рехнувшимся титулярным советником. Но, как выяснилось, у её жениха имелось на сей счёт иное мнение.