И ровно в тот момент, когда безбородый натянул тетиву, земля внезапно просела у него под ногами. Жрец покачнулся, стал заваливаться на спину, но всё-таки сделал выстрел. Однако стрела ушла со свистом куда-то в поднебесье. И Зина подумала: вот уж и впрямь пальнул в белый свет, как в копеечку! А просевшая земля тем временем всё продолжала и продолжала проваливаться, как если бы под поляной имелась полость, какую Зинин гимназический учитель географии называл карстовой воронкой. Пожалуй, безбородый жрец ещё мог бы выбраться из этого провала, если бы его люди пришли к нему на помощь. Однако бурмила-оборотень всё верно рассчитал: стоя у колодца, те не могли видеть падения своего предводителя. Возникшую яму сокрыло от их глаз колышащееся знойное марево, внезапно над ней поднявшееся. «Отчего же тот, в пурпуре, не кричит, не зовёт на помощь?» – удивилась Зина.

В своём невидимом состоянии она без всяких препон приблизилась к провалу в земле и заглянула в него. Вот тут-то она и в самом деле поняла всё.

На дне псевдокарстовой воронки находилась отнюдь не земля. И даже не грунтовые воды. То есть совсем не они. Безбородый жрец, так похожий на покойного императора Николая Первого, лежал спиной в гигантском клубке копошившихся змей. Они оплетали его руки и ноги. Они перехватывали его туловище в поясе. Они пробирались под его пурпурную рубаху. А один из гадов заползал к нему в рот, лишив его всякой возможности издавать хоть какие-то внятные звуки.

Но даже не само это зрелище потрясло Зину более всего. Метаморфозы подземных гадов – вот что действительно поражало воображение. Ибо все они, соприкасаясь с телом жреца в пурпурной рубахе, меняли свою материальную, плотскую форму на совершенно другую ипостась: обращались в огонь. Точь-в-точь как перед этим обратился в искры седовласый бородач, когда пурпурный простёр над ним руку. Из-за этих-то огненных аспидов воздух над провалом и колебался теперь волнами неистового жара!

А бурмила, с минуту понаблюдав за происходящим, развернулся и рысью припустил туда, куда и направлялся изначально: к колоннаде дубов, обрамлявших поляну. И лучники, что прохлаждались возле колодца, его не остановили. Возможно, за пеленой раскалённого воздуха они его бегства попросту не увидели, как перед тем прозевали падение своего предводителя в яму со змеями.

Зина не последовала за ведмедем, хотя могла бы. С содроганием она следила за тем, как узкие извивающиеся полосы огня начинают вплавляться в тело безбородого. И не только обжигают, но и словно бы режут его. И вот – у жреца бескровно отпала кисть руки. Вот – от этой руки отпало ещё и предплечье. А затем бедолаге, который по-прежнему не издавал ни звука, оттяпали ногу по середину голени. Картина выглядела настолько нереальной, что просто выходила за пределы того ужаса, которые способен осознать разум.

«Интересно, – подумала девушка, – а эти змеюки обретут потом свой прежний вид? Или тоже превратятся во что-то новое? Сделаются оборотнями?»

Однако того, что произошло дальше с огненными пресмыкающимися и их жертвой, Зине увидеть не удалось. Ибо две вещи случились одна за другой. Во-первых, она наконец-то уразумела, что всё происходит в сновидении. Поскольку поняла: если бы ей пришлось въяве наблюдать, как огненные пилы раздирают на части живого человека, да ещё так похожего на добрейшего Николая Павловича Полугарского, то она наверняка лишилась бы чувств. Тогда как сейчас она даже взгляда не отвела от жуткой картины.

А во‐вторых, едва только Зина осознала, что спит, как сон её тотчас же прервался. Пронзительный, неотвязный, повторявшийся раз за разом звук заставил её распахнуть глаза.

Проснувшись, Зина издала длинный вздох. Она и сама не знала, был это вздох облегчения или его вызвало пугающее осознание всего, что происходило в Медвежьем Ручье. Увиденный сон раскрыл ей глаза на невероятную, диковинную, чудовищную подоплёку творящихся здесь событий.

Начать с того, что теперь Зина доподлинно знала, почему лошади, запряжённые в ландолет, никак не среагировали на появление бурмилы возле въездной аллеи усадьбы. Гнедые жеребцы не испугались этого создания, потому что отлично уловили: оно только выглядело медведем, а на поверку являлось человеком. Сколь бы невероятным это ни представлялось. И теперь Зина могла сделать то, что ей не удалось в её сне: назвать имя человека-медведя.

Ещё накануне вечером ей это имя встретилось, когда она просматривала долговые расписки четырнадцатилетней давности. Константин Филиппович Новиков, местный помещик – так отрекомендовался ей на станции этот немолодой мужчина, напоминавший обликом поэта Некрасова. Только он забыл прибавить: прямой потомок славянского языческого жреца. Потомок и наследник его дара. Хотя оставалось неясным: как ему по прошествии веков удалось вызвать из-под земли огненных змей? А ещё – где сейчас находится этот кудесник, любимец богов? Если он здесь, в Медвежьем Ручье, то необходимо было срочно его отыскать. И вызнать у него, существует ли способ дать укорот тем силам, которые сейчас буйствуют в усадьбе? Вот только возникали огромные сомнения, что он захочет свои тайны раскрыть. И как, спрашивается, можно было заставить его сделать это?

Но всё же самым пугающим представлялось Зине иное обстоятельство. Что было по-настоящему скверно, так это явное сходство второго жреца, безбородого, с нынешним владельцем Медвежьего Ручья. Могла ли людская ненависть пережить столетия? И если да, если сейчас в усадьбе схлестнулись между собой потомки тех двоих, то за жизнь господина Полугарского не поручился бы и самый закоренелый оптимист. А это означало: оставался только один человек, на чью помощь она, дочка протоиерея Тихомирова, могла рассчитывать.

– Ванечка, – прошептала она, – ну где же ты? Придумай, как сюда попасть! Ну пожалуйста!..

И тут Зина вновь услышала звук, разбудивший её.

Она огляделась по сторонам и моментально смекнула, кому она была обязана своим пробуждением.

За окнами спальни ярко алел свет, хотя солнце еще не могло взойти: часы на трюмо показывали только половину пятого. А на ближнем к Зине подоконнике стоял на задних лапах, упершись передними в стекло, Эрик Рыжий. Поминутно он как бы стучал ими в окно: совершал движения, походившие на резкие мазки двумя кистями поочерёдно. И каждую такую серию мазков сопровождал низким утробным гудением. В точности такое он издал, увидев накануне вечером выползавших из-под земли огненных змей. Подобный звук вырвал бы из объятий Морфея кого угодно.

– Рыжий! – позвала его Зина.

Котофей бросил на неё многозначительный взгляд через плечо и на сей раз издал обычное, пусть и нетерпеливое, мяуканье. И, не стронувшись с места, снова повернулся к окну, за которым алыми бликами мерцал совсем не солнечный свет.

Зина потянулась к шнурку сонетки: позвонить в колокольчик, вызвать Любашу, спросить у неё, что происходит? Но внезапно поняла: та по её звонку не явится.

Окна Зининой комнаты выходили в усадебный парк. И увидеть, что творилось во дворе, перед домом, она не могла. Однако звуки со двора доносились, и ещё какие! Слышалось несколько яростных мужских голосов; и слова, которые они выкрикивали, через одно были матерными. Доносился прерывистый и как бы надсадный треск, возникающий, когда горит старое и очень сухое дерево. Но и то, и другое перекрывал отчаянный девичий плач, в котором сквозь всхлипы трудно было различить слова. Кроме одного: раз за разом повторяемого имени Андрей!

Зина вскочила с постели, ощутив, как сердце её зашлось в сумасшедшей тарантелле. Во рту у неё мигом пересохло, а колени задрожали так, что ей сразу же пришлось сесть на край кровати. А не то она не устояла бы на ногах. На сей раз осознание происходящего пришло к ней не по частям, как в недавнем сне. Она поняла всё и сразу: рядом с господским домом полыхал пожар. И горел тот самый флигель, где вчера заперли Андрея Ивановича Левшина.