Люди в рубахах выглядели как братья и сёстры: все – светловолосые, узкие в кости, с белой кожей. Мужчины – да и многие женщины – отличались высоким ростом. И спины держали прямо, невзирая на то, что у каждого – даже у детей – висело за плечами по одному, а у кого и по два мешка, туго набитых и наверняка весьма увесистых.

Ничего с собой не нёс только один человек: немолодой мужчина с длинными седыми волосами, но при этом с чёрной бородой. Лицом он сильно напоминал поэта Некрасова – Зина тотчас же это отметила. И ещё – он походил на кого-то другого – на знакомого ей человека. Только она никак не могла припомнить, на кого именно.

Подойдя к колодцу, седовласый муж снял его крышку и положил рядом на землю. А потом принялся совершать возле каменного сруба какие-то странные пассы руками – походя то ли на фокусника, то ли на месмериста-гипнотизёра.

«Может, он их всех и впрямь гипнотизирует? – успела подумать Зина. – Иначе с чего бы все они так пристально на него смотрели!..»

Но тут ритуал, совершаемый неизвестно где и неизвестно когда, стал подходить к концу. Ещё раньше Зина заметила, что к колодезному срубу пристроена лесенка в пять или семь ступеней, сложенная из плоских камней. И вот – люди в рубахах, один за другим, стали по этой лесенке подниматься, а затем перелезать через край сруба и спрыгивать вниз, в колодец. Зина поначалу ужаснулась их действиям, но потом заметила: ни плеска воды, ни криков, какими хоть у кого-то сопровождалось бы падение, она не слышит. По всему выходило: каменное сооружение лишь имитировало колодец, а на деле являло собой нечто совершенно иное.

Люди шли быстро, подталкивая друг друга в спины, словно опасались чего-то. И скоро стало ясно – чего именно. В дальнем конце поляны, за деревьями, стали появляться силуэты незваных гостей: десятки человеческих фигур мелькали меж дубовыми стволами.

Седовласый бородач крикнул что-то, и люди, поспешавшие к колодцу, перешли на бег. А некоторые начали запрыгивать внутрь прямо через край сруба, не дожидаясь своей очереди у лестницы. Фигуры пришлецов между тем приближались, и Зине стали слышны голоса: громкие, раздражённые, и при этом как будто выпевавшие какую-то однообразную мелодию.

Ничего особенно неприятного Зина в этих звуках не уловила, но на людей в рубахах они произвели самое скверное воздействие. Те, кто не успел укрыться внутри мнимого колодца, стали зажимать уши ладонями. Некоторые попадали на землю и принялись форменным образом зарываться в неё. А некоторые, побросав свой скарб, кинулись бежать – в сторону, противоположную той, откуда шли певуны.

Седовласый – он один проявлял видимое безразличие к приближавшемуся пению – снова что-то выкрикнул (приказал). И все, кто не успел попасть внутрь колодца, замерли на месте. Главный жрец (Зина окрестила его для себя так) быстро подошёл к колодцу, вернул на место его крышку, и едва это случилось, как на другом краю поляны возник мужчина с луком. Раздался короткий посвист, и стрела вонзилась в грудь седовласому жрецу. Тот упал, не издав ни звука. А все, кого он до этого заставил замереть, тотчас зашевелились, закричали, и некоторые снова кинулись к колодцу.

Тем временем поляну заполнили новые люди. По мнению Зины, они мало отличались от тех, кого она видела до этого: те же длинные рубахи, разве что с другим узором, такие же волосы. Только у всех этих людей при себе имелись луки, и они пользовались ими с необычайной ловкостью. Все, кто пытался сдвинуть крышку колодца, были сражены на месте.

И у лучников тоже нашёлся свой предводитель. Он вышел на поляну позже всех, и уж относительно того, с кем имелось сходство у этого человека, Зина не усомнилась. Волосы второго жреца тоже оказались длинными, до плеч; и в них тоже преобладала седина. Но на этом сходство с первым жрецом исчерпывалось. Бороды этот человек не носил, а рубаха на нём была пурпурного цвета – почти нестерпимо яркого. Лицом же своим, равно как и голубыми, чуть навыкате, глазами новый жрец походил на незабвенного императора Николая Первого. А ещё – на второго мужа Зининой бабушки, господина Полугарского.

Он сделал знак людям, что прибыли с ним, – их было десятка четыре, – и они сдвинули дощатую крышку со странного колодца. И каким-то непонятным образом Зина ухитрилась заглянуть внутрь вместе с ними. Но – как и лучники, беглецов она не увидела. В колодце, кроме сухой тьмы, не оказалось ничего. Судя по всему, даже дна. Последнее выяснилось, когда один из лучников бросил вниз небольшой камень – а звука падения так и не дождался.

Однако самым поразительным во всём происходящем оказалось не это.

Второй жрец (безбородый, похожий на Николая Павловича Полугарского) подошёл к первому, лежавшему на земле. Стрела пронзила ему грудь слева, и по белой рубахе расплылось огромное кровавое пятно, однако он всё ещё был жив. И Зина даже не услышала, а как бы уловила у себя в голове диалог этих двоих.

Безбородый: «Ты проиграл. Теперь эта земля – моя».

Седовласый бородач: «Это не конец. Мой сын успел уйти, и сюда возвратится мой правнук в двенадцатом колене. Чтобы вернуть себе своё. Чтобы поквитаться с тобой. Чтобы…»

Но дальше он говорить не смог. Точнее, он и вовсе не говорил: эти двое общались при помощи мыслей, которые Зина сумела уловить. Да и сами слова вполне могли быть иными. Девушка схватывала только их суть. А теперь седовласый жрец закашлялся, на губах его вспенилась кровь, и от лица отхлынула краска. Безбородый простёр над ним руку, и на оперении стрелы, пронзившей грудь бородача, возникли крохотные молнии. Они тут же побежали вниз, к вошедшему глубоко в плоть наконечнику. И в следующий миг всё тело лежавшего на земле жреца начало распадаться на сияющие искры, которые закружились в воздухе, словно крохотные светляки.

Однако это и в самом деле оказался не конец. Искры, повисев в воздухе, не развеялись и не исчезли. Совсем наоборот: они вдруг моментально, быстрее, чем Зина успела бы сказать «раз», вновь соединились. Только теперь они составились уже не в человеческое тело: образовали существо иного рода. И у этого существа стрела не торчала из груди: выпала на землю тогда, когда прежний бородач состоял из одних искр. «Да ведь он нарочно изобразил кончину! Хотел, чтобы тот, второй, обратил его в искры – и стрела осталась без материальной опоры!» – поняла девушка.

На поляне посреди дубовой рощи, перед человеком, так походившим на господина Полугарского, стоял теперь на четырёх лапах крупный бурый медведь. На его шкуре спереди, слева, виднелось пятно свежей крови. Но никакой раны в том месте не было: она чудесным образом затянулась, пока бородач искрился. Бурмила не атаковал, даже не рычал на своего противника – просто сверлил его маленькими карими глазами. Да и мнимый Николай Павлович застыл на месте – так и стоял, держа над землёй руку ладонью вниз.

А затем перекинувшийся в медведя человек стал медленно, шажок за шажком, пятиться, отступая к неохватным дубам. Он двигался не к колодцу, возле которого топтались, потрясённо на него взирая, лучники-убийцы. Сейчас оружия своего они не поднимали, поскольку не получали приказа стрелять в зверя. И всё же бурмила-оборотень предпочёл противоположное от них направление. Как выяснилось чуть позже – даже не из страха перед этими людьми. Он явно уже тогда задумал своё следующее деяние.

Безбородый жрец наконец-то встрепенулся: уразумел, что его противник решил ретироваться. И выхватил у себя из-за спины длинный лук – у него он тоже имелся, как и у его клевретов. А другой рукой рванул стрелу из колчана, что висел у него на боку, и наложил её на тетиву. Сделал он это быстро, ловко, почти не глядя. И всё-таки за то время, пока он прилаживался сделать выстрел, бурый медведь успел отдалиться от него ещё на полдесятка шагов. И, как видно, счёл это расстояние достаточным, потому как перестал отступать. Встал, будто страж на часах, и теперь вперил взор уже не в безбородого: уставился на покрытую истоптанной травой землю возле его ног.