Эти двое повернулись к нему, и один произнёс:

– Достоверно не знаем, но… – Он сказал что-то ещё, однако слова его как бы потерялись в том горячем мареве, что отделило усадьбу от окружающего мира.

– Так ступайте в дом! – Иван подкрепил свои слова указующим жестом, чтобы служивые люди уж точно поняли его. – Вдруг там нужна ваша помощь? А я покараулю здесь! Обещаю: никто в усадьбу не войдёт.

Неизвестно, смогли стражи ворот услышать всё, что он сказал, или только половину, но исполнять распоряжения неизвестно кого они явно не намеревались. Тот из них, кто перед тем отвечал Ивану, теперь произнёс:

– Оставлены тут… без особого приказания… не можем…

Их и вправду было слышно лишь через слово. Но и так смысл сказанного был совершенно ясен. Иван с размаху ударил себя правым кулаком по левой ладони и собрался уже сделать упрямым стражам нелепое предложение: пообещать им денег, ежели они исполнят его просьбу. Хотя как, спрашивается, он мог бы им эти деньги передать? Но тут сзади его тронули за локоть, и он резко обернулся.

Позади него стояла, высоко подняв голову, Агриппина Федотова. И чёрные её глаза пылали мрачной решимостью. Иван подумал мимолётно: сейчас Зининой баушке никто при всём желании не дал бы больше сорока лет.

– Так ты ничего не добьёшься, Иван Митрофанович, – сказала она, вновь перейдя на просторечную манеру. – Но, коли ты готов любой ценой попасть в усадьбу, способ, я чаю, сыскать можно. Только надо отправить Прасковью к ней домой, чтобы она доставила оттуда корешок один. Вели кучеру своему: пускай он её отвезёт!

Зина не знала, имелся ли заряд в пистолете Николая Павловича. И одна её часть очень рассчитывала, что выяснять это не придётся. Однако внезапно девушка ощутила в себе и другую часть, иного свойства. И у этой части сомнений не возникало: если потребуется, она, Зина Тихомирова, выпускница женской гимназии города Живогорска, это выяснит на практике.

Держа инкрустированный пистолет перед собой, она метнулась к господину Левшину, который продолжал одной рукой душить хозяина дома, одновременно пытаясь высвободить собственное оружие. Титулярный советник находился к Зине спиной и видеть её не мог, но девушка всё равно почувствовала, как удары сердца начали отдаваться у неё в ушах и сдавило грудь. Но она сама не знала: был ли это страх или состояние какой-то немыслимой, почти экстатической ажитации. Зина кинула взгляд на лицо господина Полугарского: побледневшее уже до синевы, – и поняла: медлить никак нельзя.

Ужасаясь самой себе, она изловчилась и сунула дуло пистолета титулярному советнику в ухо – помнила, что так поступил Дубровский в повести Пушкина, когда решил застрелить медведя. И крикнула:

– Бросайте оружие, сударь! Иначе я выстрелю.

Зина сама удивилась тому, что голос её не дрожал. Она хотела ещё прибавить: «И отпустите сейчас же Николая Павловича!» Но тот, воспользовавшись мгновенным замешательством противника, сам сумел освободиться от его хватки: оторвал его руку от своей шеи.

Титулярный советник скосил на девушку глаза, поднял брови и приоткрыл рот: то ли от изумления, то ли собираясь что-то сказать. Впрочем, ничего произнести он не успел. Дверь кабинета с грохотом распахнулась, и внутрь ввалились Антип, конюх и двое каких-то ещё слуг, которых Зина не знала. Недавний выстрел явно не остался незамеченным.

При их появлении Андрей Левшин с такой силой крутанул рукой, в которой он сжимал пистолет, что вырвал её из пальцев Николая Павловича. И Зина при этом манёвре титулярного советника чуть было не спустила курок. Лишь на долю секунды замешкалась. Однако этого времени господину Левшину хватило, чтобы своё оружие бросить. Вот только бросил он его не на пол: метнул для чего-то в створ окна, которое уже было разбито выстрелом. Зине подумалось: пистолет Левшина сейчас запутается в шторе, не вылетит наружу. Но нет, оружие оказалось достаточно увесистым, чтобы пробить себе путь. Снова раздался звон стекла, и на сей раз в нём возникла куда более основательная пробоина – с острыми краями. Пистолет полицейского дознавателя приземлился где-то под окном, а в расширенную пробоину шторы стало затягивать с удвоенной силой.

– Хватайте его! – хриплым, каркающим голосом приказал Николай Павлович, указывая на полицейского дознавателя, а потом с болезненным стоном схватился за шею, на которой уже начали проступать синие оттиски пальцев его противника.

И слуги с Антипом во главе кинулись на титулярного советника с разных сторон, чуть не свалив с ног и Зину с её старинным пистолетом; она едва успела отскочить в сторону. «Слава богу, мне не пришлось стрелять!..» – сказала она самой себе мысленно.

Но тут же ощутила укол совести. Да что там: стыд за собственное фарисейство. Ибо одна её часть хотела выстрелить. И теперь ощущала разочарование из-за того, что не возникло благовидного повода сделать это. Что-то скверное происходило здесь, в Медвежьем Ручье, с ними со всеми. Голос возле пруда сказал давеча, что они изжарятся тут заживо. Но, похоже, забыл предупредить, что сперва в их душах всё взбаламутится, перевернётся и наружу выплеснется такая тёмная муть, какой прежде они в себе и не подозревали. С господином Левшиным это уже случилось. А если они отсюда не выберутся, то она, Зина, окажется следующей в очереди.

От злости на обладателя бесовского голоса у девушки выступили на глазах слёзы. Что, однако, не помешало ей заметить, как Любаша, посерев лицом, сползает спиной вниз по стене, возле которой стояла. А ещё дочка священника увидела, как штора, которую непонятным сквозняком вытягивало в окно, прямо на глазах начинает менять цвет, будто выгорая. Хотя на неё даже не падали сейчас солнечные лучи. Только что – пурпурно-красная, она всего за несколько мгновений сделалась бледно-розовой, словно решила перекрасить саму себя в необычайно популярный когда-то цвет бедра испуганной нимфы.

К огромному облегчению Иванушки, его кот перестал вопить и метаться в корзине, норовя её опрокинуть. Успокоился так внезапно, что пару секунд купеческий сын ещё ожидал, что котофей снова затянет свой концерт. Но нет: Эрик Рыжий молча и совершенно спокойно сидел в корзине, когда Иван забрал её из тройки. А затем Прасковья отправилась с Алексеем в свою деревеньку Левшино.

И не прошло четверти часа с их отъезда, как с той стороны, где, по прикидкам Ивана, находилось село Троицкое, показался крытый пароконный экипаж. На облучке сидел кучер в ливрее, и купеческий сын решил: на сей раз к месту происшествия подъезжает кто-то из здешних помещиков. Так что весьма удивился, когда услышал слова одного из мужиков, глазевших на происходящее:

– А вот и управляющий господ Полугарских объявился! Быстро же он прибыл!

– Управляющий? – изумлённо переспросил Иван, поворачиваясь к мужику.

Но тот истолковал его изумление по-своему.

– Я хочу сказать: бывший управляющий, – пояснил он. – Я слыхал, он отказался от места в тот самый день, когда хозяйка здешняя пропала. Позавчера то есть.

– А вы не знаете, давно он на таком экипаже ездит? – спросил Иван.

На сей раз удивление отобразилось уже на лице мужика: тот, похоже, не ожидал, что молодой барин станет обращаться к нему на «вы».

– Точно не скажу. – Крестьянин поскрёб чёрную бороду. – Но вчера на станцию он на нём приезжал, когда встречал супружницу свою с детками.

Иван только головой покачал. И, поставив корзину с котом на траву, шагнул к дороге, по которой пароконный экипаж подъезжал. Но раньше, чем управляющий Полугарских оказался возле ворот усадьбы, к Ивану снова подошла Агриппина. И чёртова бабушка будто мысли его прочитала.

– Ни о чём господина этого не спрашивай пока, Иван Митрофанович, – сказала она вполголоса. – Вопросы твои могут его напугать, а нам помощь от него надобно получить.

Иван Алтынов хотел было возразить: неизвестно ещё, чем обернётся для них помощь этого субъекта. Да и вообще, с какой стати она, Агриппина Федотова, берётся указывать, кого и о чём спрашивать? Но тут со стороны станции и деревеньки Левшино донесся знакомый перезвон колокольчика: алтыновская птица-тройка уже возвращалась обратно. И, стало быть, Прасковья доставила то, что нужно было для исполнения задумки Агриппины Ивановны.