Все поднялись с мест, приветствуя меня, и я села на один из виндзорских стульев.

Выражение лица Гэ Тяньси не выражало никаких эмоций, равно как и несколько дней назад я не заметила на ней признаков тревоги. Возможно, неуловимые перемены в ее настроении умеют считывать лишь люди, долгие годы живущие с ним бок о бок.

Цэнь Шусюань выглядела так же, как на фотографии, разве что немного изможденной после пережитого за последние дни. Холодность, граничащую с бесчувственностью, она явно унаследовала от отца. Она была одета в приталенное платье с узкими рукавами длиной до середины голени цвета еще не дозревшего лимона: сквозь ярко-желтый кое-где проглядывался нежно-зеленый оттенок. Наверняка платье ей одолжила Гэ Линъи.

На Гэ Линъи было серебристо-голубое ципао, которое совсем не подходило ей по возрасту и гораздо лучше смотрелось бы на госпоже Ван.

– Благодарю вас, госпожа Лю, за то, что спасли меня.

Слова благодарности из уст сидевшей напротив меня девушки прозвучали так холодно, словно их произнес труп, только что вытащенный из глубин Берингова моря. Глаза ее были пусты, как высохший колодец, в темных зрачках отражалось только то, что находилось прямо перед ней.

– Как к вам теперь обращаться?

– Гэ Линшу, так записано в родословной книге нашей семьи. – На мой вопрос вместо нее ответил Гэ Тяньси. – Ей понадобится время привыкнуть к этому имени.

– Линшу и Линъи – имена как будто у сестер.

– Они и есть двоюродные сестры, какое тут «как будто», – сказал Гэ Тяньси.

– В детстве вас все так звали, Гэ Линшу?

– Матушка звала меня «Сюаньсюань», честно говоря, не знаю, какие это иероглифы. Потом приемная мать дала мне имя «Шусюань».

– Шусюань – так могли бы звать «яшму из бедной семьи»[309], а Линшу – прекрасное имя для барышни из высшего света. Впрочем, оба имени вам очень идут.

– Все равно имя не такое величественное, как у моей сестрицы. Линъи[310] – по этому имени сразу узнаешь барышню из знатной семьи.

– Не смейся надо мной, Линшу, – сказала Гэ Линъи. – Какая из меня знатная барышня? Живу под чужой крышей по милости дяди.

– Не говори глупостей, Линъи, – сказал Гэ Тяньси, но даже не взглянул в сторону племянницы. – Ты – единственная дочь Тяньминя, а он – мой единственный брат. Ты от меня худого слова не слышала, и я и впредь буду о тебе заботиться.

– Конечно, дядя, вы всегда были ко мне добры, я вам очень благодарна. И я очень рада, что Шусюань… – я хотела сказать, сестрица Линшу – вернулась домой, правда… – Глотая слезы, Гэ Линъи замолчала на полуслове.

Я верила, что она говорила искренне. Но плакала ли она от радости или от чего-то другого – знала, конечно, лишь она одна.

В этот момент госпожа Ван резко встала, со спины подошла к Гэ Тяньси и тихо сказала:

– Госпожа Бай почти дописала статью, не хотите взглянуть на текст?

Похоже, так она решила помочь Гэ Линъи сгладить неловкую ситуацию.

– Нет необходимости, я же поручил это дело тебе, что там можно испортить? – Гэ Тяньси тоже поднялся с места, в его голосе явно слышалось недовольство, но лицо по-прежнему ничего не выражало. – Возраст сказывается, здоровье у меня уже не то. Вчера лег поздно, еще в обед выпил вина, мне нужно прилечь. А вы разговаривайте, не торопитесь.

Когда Гэ Тяньси ушел, госпожа Ван пересела на место рядом с Гэ Линъи. На не особо широкой фортепианной скамейке вдвоем им было тесно. Касаясь друг друга плечами, они напоминали закадычных подруг. Кэрол тоже подошла к нам и села на второй виндзорский стул, держа в руках листы со статьей и автоматическую ручку.

– Статья почти готова, не хватает только описания того, что произошло с барышней Гэ за эти дни… – Кэрол запнулась. – Но конечно, вы еще не оправились от пережитого, ведь вам только вчера удалось спастись, я понимаю, что вам не хочется вспоминать об этом.

– Не беспокойтесь за меня. – Она глубоко вздохнула, голос звучал ровно. – Похитители не обращались со мной дурно. Только они на моих глазах убили несколько человек, об этом, конечно, вспоминать страшно.

«Несколько человек», – сказала она, значит, как минимум троих, а может, и больше. Один из них – это, очевидно, Ван Ци, но кто остальные?

– Я начну с самого начала. Кинотеатр, который держал мой приемный отец, обанкротился, кредиторы каждый день обивали пороги. Он забрал меня с собой, и мы прятались в доме его любовницы. Потом он решил выдать меня замуж за какого-то военного из Нанкина, уж не знаю, что тот ему за меня наобещал. Я была в полном смятении, не желала, чтобы меня вот так продавали, и однажды вечером сбежала. Я ушла из дома почти без денег, бродила до заката куда глаза глядят и только потом вспомнила, что в моей комнате в общежитии осталась деревянная шкатулка, подарок родной матери. Внутри хранились украшения, и, заложив их в ломбард, можно было бы хоть немного выручить на первое время. Поэтому я пошла в школу. Когда я забрала шкатулку, было уже поздно, ломбард закрылся. Денег на гостиницу у меня не было, так что я нашла укромный уголок и заночевала на улице.

– Это было в воскресенье?

– Кажется, да, в воскресенье. На следующее утро я вернулась в ломбард и заложила шкатулку за пять юаней. В шкатулке хранился снимок – единственная семейная фотография с тех времен, когда матушка еще была жива, я ее сохранила и спрятала в сумку. Теперь деньги у меня были, но я все равно не понимала, что мне делать. К счастью, в часовой мастерской как раз напротив ломбарда подмастерьем работал один мой старый знакомый, и я пошла с ним поговорить.

– Почему же ты не попросила помощи у меня? – спросила Гэ Линъи.

– Не хотела докучать тебе своими неприятностями. Я же встречалась с твоей матерью, когда бывала у вас в гостях, – хотя теперь мне следует звать ее тетушкой – и помню, что она человек суровый. Я боялась, что, если ты будешь мне помогать, она рассердится на тебя.

Довод действительно убедительный, но не уверена, что Гэ Линъи готова была с ним смириться. Больше она ничего не говорила, низко опустила голову и долго смотрела в пол.

– Этот парень раньше был подмастерьем в кинотеатре моего приемного отца, но мы с ним познакомились задолго до этого.

– Вы ведь с ним вместе росли в приюте, что у подножья Минхэшань?

– Не сказать, что росла, я там прожила всего-то два года. Но он – да. В приюте монахини всем детям давали английские имена, его назвали «Джуд», поэтому все стали звать Ачжу.

– А китайское имя у него какое?

– Цю Шэньсин, это он сам придумал. Язык сломать можно, поэтому никто его никогда так не звал.

– Вы пошли к Ачжу просто поговорить, не попросить о помощи?

– Ачжу всего лишь подмастерье, он сам себя-то с трудом может обеспечить, как я могла рассчитывать, что он мне поможет? – сказала она. – Я пришла в мастерскую, рассказала ему, в какой ситуации оказалась, он сказал, что в мастерской сейчас много дел, и велел пойти подождать где-нибудь поблизости. Я так и сделала, наконец, уже после обеда, он пришел, сказал, что отпросился у хозяина, сейчас устроит меня, а потом вернется в мастерскую. Сказал, что сам он помочь не может, но старший брат Ланшэн наверняка что-нибудь придумает. Ланшэн тоже рос в нашем приюте, он старше нас на несколько лет, поэтому мы все его звали «старшим братом». Мы пошли к нему. И я, и Ачжу были уверены, что на него можно положиться, а он нас обманул.

– Его фамилия, случайно, не Ло?

– Да, Ло, Ло Ланшэн. Мы с Ачжу пришли в транспортную контору, где он работал. Как его смена закончилась, он отвел нас домой к одному своему другу, купил еды и вина. Его приятель тоже был там, сказал, жена уехала по делам к родителям, а у него есть еще жилье, поэтому эту комнату он может нам сдать на пару дней. Долго не думая, я согласилась, сразу полезла в сумку за деньгами и случайно выронила нашу семейную фотографию, Ланшэн и его друг ее заметили.