Зина подумала: больше всего на свете она хотела бы прямо сейчас уехать из этого места, где люди исчезают среди бела дня. Где одиноких путешественниц обворовывают на железнодорожной станции – и никто ничего не замечает. Где солнце сходит с ума. Где медведи бродят по помещичьей усадьбе. И главное – где мертвецы выдают себя за призраков. Или, быть может, призраки выдают себя за мертвецов.

Однако проблема состояла в том, что уезжать ей было некуда. Даже Ванечка, которого Наталья Степановна назвала её женихом, таковым в действительности считаться не мог. Даже к нему она не смогла бы сейчас поехать! И получалось так, что единственным её приютом оказался дом посторонних для неё людей – которых она теперь не имела права бросить на произвол судьбы.

«Я должна разобраться во всём этом! – подумала Зина. – Любым способом я должна во всём разобраться. А не то я вправду застряну тут навсегда!»

В господский дом они возвращались странным порядком. Николай Павлович и Зина шагали в авангарде. Следом шёл с оружием в руке этот безумец – господин Левшин; спасибо, хоть пистолет он продолжал держать дулом в землю. А замыкали шествие городовые с неудобной ношей. Они свернули бредень и при помощи своих поясов соорудили из него подобие носилок, на которых тащили теперь татуированного мертвеца.

Зине казалось: её ноги будто прилипают к земле. А воздух, не колеблемый даже мимолётным ветерком, обволакивает кожу и при каждом вдохе словно бы застревает на полпути к лёгким. Николай Павлович дышал с явным усилием; да и гораздо более молодые мужчины, шагавшие позади, громко сопели при каждом шаге.

Пока они брели так по липовой аллее в сторону господского дома, Зину не оставляло ощущение, что совсем недавно, возле пруда, безумный дознаватель Андрей Левшин случайно произнёс какую-то очень важную фразу. Сказал нечто такое, что почти навело девушку на определённую догадку… И дочка священника, невзирая на то, что голову её безбожно палило солнце, уже подобралась к тому, чтобы собственную догадку вспомнить. Но именно в этот момент раздался потрясённый возглас Любаши:

– Батюшки-светы, да что же это такое?!

Горничная вышла в аллею им навстречу и теперь мелко крестилась, переводя неверящий взгляд с утопленника на вооружённого дознавателя и обратно. При этом Зина прочла на её лице и подобие облегчения: та явно радовалась, что из пруда выловили не её хозяйку. Но дочку священника Любашино появление сбило с мысли: она тотчас позабыла о своём недавнем озарении.

– Не волнуйся, Любочка! – бодрясь, воскликнул Николай Павлович. – Скоро всё разъяснится!

А господин Левшин пробурчал в дополнение к этому что-то невразумительное. Зина сумела разобрать лишь два слова, непонятно к чему относившиеся: «заманил» и «фараон». С тем они и вошли во двор дома, где перед клумбами их диковинную команду встретил Антип. Он только крякнул, поглядев на татуированного, и покачал сокрушённо головой. А того обстоятельства, что его хозяина привели чуть ли не под дулом пистолета, словно и не заметил.

– И куда его теперь? – спросил кучер, указав на утопленника.

– Отвезём в уездный анатомический театр, – сказал господин Левшин. – Заверните тело во что-нибудь непромокаемое и приготовьте повозку подходящую! И мой экипаж, разумеется, тоже.

– Ну, – Антип почесал в затылке, – у меня клеёнка есть – хорошая, американская. В неё покойника и заверну.

И он повёл городовых с их импровизированными носилками куда-то в сторону конюшни. А все остальные, включая Любашу, поднялись на крыльцо и вошли в дом – наконец-то убрались с палящего солнца. Уже в дверях Зина оглянулась через плечо: ей показалось, что кто-то пристально смотрит ей в спину. Она даже разглядела какую-то тень возле столетних лип. Но затем солнечный луч так ударил ей в глаза, что девушка на несколько мгновений ослепла. И так, вслепую, ей и пришлось переступить порог.

– Кто давал вам право производить арест? – Зина почти кричала – отводила душу, хоть и отлично понимала, что толку от её слов не будет никакого. – Да ещё и наставлять пистолет на безоружных людей?

Они втроём: Николай Павлович, титулярный советник Левшин и Зина, – сидели в кабинете хозяина дома. Расположились там сразу после того, как городовые пошли вместе с Антипом закладывать «эгоистку» полицейского дознавателя и хозяйскую повозку-линейку: длинную коляску с продольным сиденьем, на котором пассажиры располагались спинами друг к другу. Элегантный ландолет взяла Наталья Степановна – уехала на нём в церковь. И всё никак не возвращалась домой. А между тем Зина надеялась всей душой на её скорое возвращение. Рассчитывала, что хотя бы старая графиня сумеет образумить и урезонить Андрея Ивановича Левшина.

В доме было не настолько жарко, как снаружи. Однако из-за того, что все окна держали закрытыми, здесь царила страшная духота – прямо как в раскалившемся на солнце железнодорожном вагоне. И ситуацию не делала приятнее даже изящная обстановка в кабинете Николая Павловича: живописные полотна в золочёных рамах, развешанные по стенам; высокие книжные шкафы – красного дуба, со стеклянными дверцами, заполненные томами в кожаных переплётах; сафьяновый диван с ножками, изображавшими лежащих львов; лакированный письменный стол со стоявшими подле него мягкими стульями.

На диване сидела сейчас Зина – в одиночестве. А с двух сторон от стола расположились господин Полугарский и титулярный советник Левшин. Который не глядел на Зину, даже когда она к нему напрямую обращалась. Да и вообще – не глядел ни на что вокруг: не отрывал своего цепкого взгляда от хозяина дома. И ничьих доводов слушать не желал. Поскольку, что называется, закусил удила. Да и было от чего. Если, конечно, всё то, что он сказал, являлось правдой.

Зина слабо представляла себе, как это могло быть правдой. И всё время поглядывала на Николая Павловича – надеясь, что он попросту поднимет на смех титулярного советника. Укажет ему на полную невозможность вещи, в которой тот обвинял его, помещика Полугарского. Однако муж Зининой бабушки хранил молчание. Он и двух фраз не произнёс с того момента, как они вошли в кабинет. Застыл, сидя на стуле, и походил теперь на бронзовое изваяние баснописца Крылова, которое Зина видела в Летнем саду во время единственной своей поездки с родителями в Петербург.

– За то, что извлёк оружие, я готов принести извинения вам обоим. – Титулярный советник всё-таки соблаговолил ответить Зине и даже повернул голову в её сторону. – Но я не арестовываю вашего родственника. Я просто беру его под стражу до выяснения обстоятельств. Нужно, чтобы он ответил на кое-какие вопросы. И, если его ответы удовлетворят господина исправника и господина уездного прокурора, Николай Павлович нынче же вернётся домой. Но если нет…

Он не договорил, но Зина и так поняла: тогда следующую ночь помещик Полугарский проведёт не дома, а в остроге. И как, спрашивается, Зина должна будет одна искать ответ на загадку, которую услышала от ночного гостя? Гостя, которого затем выловили из пруда. И которого – что было уж ни в какие ворота! – господин Левшин считал своим отцом, пропавшим четырнадцать лет тому назад.

– Послушайте, Андрей Иванович, – проговорила Зина, – ну разве ж вы не понимаете: такое попросту невозможно – то, о чём вы говорите? Вы наверняка обознались! Если бы ваш батюшка был убит в Медвежьем Ручье в 1858 году, то как бы он мог сейчас выглядеть таким свежим? А если бы он всё это время оставался жив и убили его лишь недавно, то как бы он оказался совсем не постаревшим? Ведь этому мужчине, которого нынче вытащили из воды, на вид не больше сорока пяти лет. А в каком году, скажите, появился на свет ваш отец?

Титулярный советник ответил не сразу. Как видно, ему и самому нечто подобное приходило в голову.

– Иван Сергеевич Левшин, мой отец, родился в 1815 году, – сказал он наконец. – И – да: сейчас ему было бы уже хорошо за пятьдесят. Однако позвольте и мне спросить у вас, мадемуазель: неужто вы сами могли бы так обознаться – не узнать собственного батюшку, пусть и по прошествии многих лет?