— Крестницы? — не понял я.

— Ну голландки! Этой, как её?..

— Эмме?

— Во-во, Эмме! Она попадает из всего во всё! Вообще! Я тут почитал докладные записки. Там вся Военная Академия буквально в экстазе бьётся над таким феноменом. Изучают возможности скопировать хотя бы часть свойств и даже чего-то там уже продвинулись… Ты в курсе, что тебя просто за находку этой девушки и склонение её к службе Российской империи на следующую ступеньку подвинут?

— В смысле — на ступеньку? Ты уж, князюшка, ври, да не завирайся!

— А что? Был — казачий войсковой старшина, будешь — казачий полковник, чем плохо?

— А тем, что полковник людьми командовать должон уметь! — из меня от волнения аж просторечия полезли. — В тактике со стратегией соображать! И всякие армейские карты с продвижением вверенных войск, и прочее уметь читать выучен! Иначе я буду как та обезьянка для фотографий, вроде человечек маленький, а на самом деле животина из Африки на потеху завезённая!

— Так тебе же давали возможность в вышке армейской поучиться? — Иван, по-моему, был искренне удивлён. — Что не так-то? Да и сейчас можно, заочно. Учебники возьмёшь, консультации организуем…

— Опять двадцать пять! Так я и знал! Вот чуял афедроном, что всё к тому идёт!

— Да чего ты орёшь-то, как блаженный? Я, что ль, не учился? Пять лет как с куста!

— Сокол, ну ты ж Великий князь! — я в отчаянии чуть чуб себе не выдернул. — Ну сам посуди, какой из меня полковник? Еле-еле на хорунжего тяну. Это если по чесноку!

— По чему? — наклонился ко мне Иван.

— По-честному! По чесноку! Не тупи, пень горелый!

— Послушай, мил друг, Петя Витгеншетейн уже жаловался мне, что половина его подчинённых, наслушавшись своего князя, щеголяют казацкими присказками, типа «ядрёна колупайка», что это вообще, кстати? Я всё хотел спросить… И прочими производимыми тобой звуками…

— Спасибоньки, дорогой Великий княже! — я поклонился Соколу в пояс, чем, похоже, вызвал непомерное, судя по вытаращенным глазами, удивление. — «Производимыми мною звуками!» Это ж надо так мою речь описать! Вот мы и дошли до той обезьянки. Задорно прыгает, пищит, рычит и производит иные звуки разными частями своего организма! Вот он я — герцог Топплерский, собственной персоной!

— Ты прекрати вообще! — взбеленился Сокол. — Всю эту ересь, тебя принижающую, прекрати вот прямо сейчас! Пока я не оторвал штакетину и по хребтине тебя не настучал! Ты — мой друг! И этим всё сказано! И для меня, и для всех остальных прочих! Понял?

— И не надо так орать! — попытался остановить я, вошедшего в раж великого князя.

— Чего? Это мне не орать⁈ Или тебе⁈

Вот же труба иерихонская! Привлечённые рёвом великокняжеским на крыльцо высыпали наши дамочки, а Иван вовсю разорялся:

— Я тут у него живу! В деревне! С женой, бывшей княжной Гуриели, между прочим! Нам всё!.. Ты понял?.. ВСЁ нравится! И то, как живём, и у кого живём! Ты в курсе, медведь, мать твою, белый, что Маша теперь хочет себе — вернее, нам — дом в Карлуке? Такой деревянный, — пискляво изобразил супругу Сокол, от чего Маша тут же сердито сложила руки на груди, — из брёвен в два охвата, чтоб «лучше дышалось»! Княжна Гуриели, жена Великого князя — дом в деревне Карлук? А ты знаешь, что мне периодически приходят докладные от начальника охраны Марии? На тему, что «граждански-сознательное» общество в Карлуке непринуждённо и — внимание! — «настойчиво безвозмездно» выявило уже три попытки покушения на мою жену? Просто «потому как обчество не поймёт, ежели тут у нас…» Они всей деревней присматривают! Ты представляешь? Всей деревней присматривают за твоей безопасностью! Ну и твоих гостей заодно? Это, брат, такая охрана, никакой специальной службе не снилась!

— Ладно, что разволновался-то? — Успокаиваться надо, пока при этакой обчественной сознательности толпа у ворот не собралась. — Чего орать-то? Хочет дом, так построй! Можно подумать, у тебя на это капиталов не хватает?

— Да хватает, конечно! — пробурчал Иван. И замахал руками на жену: — Иди-иди! Чего выскочила, раздевшись? Всё нормально у нас, поговорим да придём.

Дамы пошли в тепло, недоверчиво на нас поглядывая. Последней в дом зашла маман, выразительно кивнув нам, мол: не шалите. И бровями ещё этак сделала, прежде чем дверь прикрыть.

— Ну чего ты развыступался? — гораздо тише, чем раньше, переспросил я Сокола.

— Да, пень горелый! — снова взбрыкнул он и сам же засмеялся: — О! Вот опять — «пень горелый»! Я с тобой рядом не князем, а…

— Провинциальным жителем становишься? Невместно великому князю?

— А вот и не подкусывай! Становлюсь провинциалом, как есть, значицца! Это вот всё — оно, понимаешь, затягивает…

— Как болото? — кисло уточнил я.

— Да какое, нахрен, болото⁈ — он гневно замахал руками. — Ежели, это болото, с погонями на самоходных домах, бандитами, покушениями да прочим всяким, то я даже не знаю… А с другой стороны — совершеннейший же контраст! Пастораль, не иначе! С этой жизнью размеренной, с прогулками под берёзами, что ветками длинными над головой шелестят, с закатами-восходами о которых ты в городах даже не думаешь. Со звёздным небом над головой… Вот, ты видел такое количество звёзд в городах ночью? Чтоб как тут? Меня когда Маша однажды вытащила ночью полюбоваться… — Иван раскинул руки и уставился в вечереющее, наливающееся густой синевой небо. Негромко засмеялся: — Я впервости-то думал о всяких семейных шалостях, а потом увидел — ошалел. Такая красота над головой…

Сокол помолчал.

— Ты знаешь, что Витгенштейн докладную записку наверх подал?

— Какую ещё записку?

— О, Илья, там такая записка… Всем запискам записка! Об обязательном проживании всех офицеров старшего звена в деревнях, не менее одного года.

— Гос-споди, зачем? — вырвалось у меня.

— А чтоб прониклись. Чтоб понимали, за что и кого воюем! Мы вот когда с Серго и Петей совместно в тот главный бой пошли, мы друг на друга полагались… как прямо организьма единая. У нас даже мыслей лишних не было. Только… Я когда в госпитале лежал, всё думал… Воспоминания генерала Раевского читал. Ещё записки пра-прадедушки Серго тоже… Ты в курсе, что пред той войной, каждый из них прожил в провинции почти год? И такие герои…

— Ну ты, Сокол, опять же, не тяни на всех-то! Что героев из городских меньше? Ни в жизнь не поверю!

— Процентно меньше! Тут наука статистика меня поддерживает.

— Ой, не согласен! — с огромным сомнением скривился я.

— А не соглашайся. Главное, чтоб там, — Сокол ткнул пальцем вверх, — согласились!

Да уж. Я представил себе это исшествие офицерского состава из городов в деревни. Дичь же. Нет, я понимаю, что здесь у нас… как бы это сказать… дыхание жизни ближе ощущается, что ли? Но в целом звучит очень странно.

— Вот если бы вы этих офицеров в принудительный лагерь переподготовки вывезли, навроде Харитоновских курсов, месяца на три-четыре хотя бы, да чтоб без денщиков — вот это я понимаю. А то ведь страшно далеки они в своих мыслях от рядового состава. Тебя вот возьми. Ударился в сентиментализм — берёзки, окушки в речке… Давно кросс не бегал километров на пять хотя бы, а?

— Да ну тебя! — надулся Иван и сердито направился к дому. Но уже дёргая ручку входной двери, пробурчал: — А что-то в этом есть…

ИНДИЙСКОЕ ЭХО

Наутро батя, вопреки обычаю, специально зашёл ко мне до моего отъезда на службу:

— Слышь-ка, Илюха, сегодня в обед Артём с Пашкой приезжают. Будь дома ко времени, ладно? — Отец был непривычно хмур.

— Что случилось, бать? Давай не тяни кота за всякое…

— Да я сам ещё толком не знаю. Звонили, что после госпиталя на побывку недельную. Оно понятно, что секретность и всё такое, но фразочки «тут, дядь такое…» сильно меня пугают. Неладно в этой Индии!

— Я буду вовремя. К обеду — нет, но задерживаться нигде не стану, часа в три примчу.

— Ну и славно.

Уходя я оглянулся и внезапно увидел, какой батя старый. Он стоял, опирался о перила крыльца и с надеждой смотрел мне вслед. Как-то странно было внезапно ощутить себя взрослым. Оно ж как? Пока родители в силе — ты всегда можешь быть пацаном. А теперь вот — кончилось это время. Я усмехнулся. Столько боролся за право считаться взрослым! Ну вот — получил. Ты доволен, казак?