Так что, зажав под мышкой клетку-переноску, Иван выскочил со двора, куда ни один человек так и не вышел. И пустился бежать к храму и погосту. Эрик поначалу ворочался в тесной для него клетке, протяжно мяукал и вновь пытался достать хозяина лапой с острейшими коготками. Но быстро понял, что проку от этого не будет. А потому притих – временно покорился судьбе.

Митрофан Кузьмич перенёс наконец свой вес на занесённую ногу и шагнул вперёд. Однако на большее его сил уже не хватило. Все те воспоминания, которые он даже от самого себя пытался отогнать – не то что поделиться ими с сыном или с домочадцами, – теперь нахлынули на него. Прорвались наружу, как вода через плотину в половодье. Хотя нет, какая там вода: хлынули, как кровь из повреждённой вены.

– Кровь… – Митрофан Кузьмич зажмурился, что ему совершенно не помогло: картина перед его глазами не стала менее отчётливой. – Откуда же в тебе, Танюша, взялось тогда столько крови?..

Полная правда о том, что случилось в ту ночь, когда появился на свет Иванушка, была известна только самому Митрофану Кузьмичу, его отцу Кузьме Петровичу да тому доктору, которого они вызвали к роженице. Даже Мавра Игнатьевна всех подробностей не знала, хоть её – единственную из прислуги – допустили в спальню Татьяны Дмитриевны. А все остальные обитатели дома на Губернской улице делали вид, что понятия не имеют о нездоровье хозяйки. Поскольку считается: чем меньше народу знает о страданиях роженицы, тем меньше она мучается.

Вот только в доме Алтыновых всё вышло иначе.

Умник-эскулап сразу же завёл речь про какое-то там предлежание. Но сказал, что надежда на благополучный исход есть – молитесь, дескать, а я сделаю, что смогу.

Только вот смог-то он маловато. Простыни, так пропитавшиеся Таниной кровью, что их потом пришлось отжимать, да иссиня-бледное лицо жены – вот и всё, что Митрофан Алтынов отчётливо запомнил о той ночи. А всё остальное перекрыли собой истошные, как будто даже не человеческие вопли Татьяны. И когда они стихли, Митрофан Кузьмич едва не возблагодарил Бога – хоть и решил, что означает эта тишина кончину его Танюши.

Но нет: она лишилась чувств, не умерла.

И тут же доктор цепко схватил Митрофана Кузьмича за руку и произнёс – резко, почти зло:

– Нельзя ни секунды терять! Решайтесь: пока она без сознания, я могу сделать кесарево сечение. Но мне нужно ваше на то согласие.

Митрофан Кузьмич заколебался тогда: слишком страшно было давать разрешение резать жену.

– А она – выживет? – спросил он каким-то чужим голосом: сыпучим, словно сухой речной песок; о ребёнке он уже и не спрашивал: не надеялся ни на что.

И тут в комнату даже не вбежал – влетел Кузьма Петрович. Чуть было дверь с петель не снёс – как видно, прямо за дверью стоял и всё слышал.

– Я вам даю такое разрешение! – заявил он. – Делайте, что должны! Спасёте мою невестку – уплачу вам пять тысяч рублей. А спасёте внука – десять тысяч.

Митрофан Кузьмич хотел было возмутиться – что жизнь его жены отец вдвое меньше ценит, чем жизнь младенца. Однако его горло словно бы забил тот самый речной песок, не позволил вымолвить ни слова.

– А ты, Мавра, – Кузьма Петрович повернулся к Таниной нянюшке, суетившейся подле постели роженицы, – будешь господину доктору подсоблять. Делать, что он скажет.

Так что Мавра Игнатьевна всё выдумала насчёт того, будто Татьяна Алтынова держала перед смертью на руках новорождённого сыночка. Ничего такого Мавруша не видела: подавала доктору какие-то инструменты – глядела на них. А ещё – на страшный разрез на теле своей воспитанницы. Сам Митрофан Кузьмич тоже присутствовал при кесаревом сечении – стоял вместе с отцом в углу под иконами. Но смог разглядеть только, как из рассечённого живота его Танюши доктор вытягивает за ножки какое-то склизкое существо: всё в кровавых потёках, похожее на гигантского лягушонка. С матерью его соединяла лиловая, вся какая-то узловатая пуповина, которую доктор тут же защипнул двумя зажимами и чикнул ножницами точно между ними.

Младенец не дышал, когда его извлекли из тела матери. Уж это-то Митрофан Кузьмич понял сразу! «Мёртвеньким родился», – только и подумал он.

Но эскулап смириться с таким исходом не пожелал: положил ребёнка на спинку, вычистил ему носовым платком ротик, а потом, зажимая крохотный нос младенца, принялся в этот ротик вдувать воздух. Мавра ничего этого не видела: следуя указаниям доктора, придавливала чем-то Танюшин живот. И к младенцу находилась спиной. Она могла бы догадаться, что с новорождённым не всё хорошо – раз он не подаёт голос. Но догадалась она или нет – о том Танина нянюшка помалкивала. А сам Митрофан Кузьмич впоследствии так и не решился её об этом спросить.

Между тем доктор всё колдовал над младенцем: целую минуту – а может, и больше. А ведь должен был бы заняться родильницей: она-то, хоть и со взрезанным чревом, продолжала дышать! И Митрофан Кузьмич уже думал с каким-то отрешённым оледенением: он своими руками порешит врача-неумёху, если окажется, что он, купец Алтынов, потерял этой ночью и жену, и сына. А потом пойдёт в каторгу – и какое это будет облегчение! Но нет: младенец вдруг хрипловато втянул в себя воздух и тоненько, как крохотный котёнок, запищал. И Митрофан Кузьмич одновременно с этим сам начал беззвучно рыдать, крестясь на иконы и шепча какую-то бессвязную молитву.

Младенца немедленно передали Мавре, которая приняла его на руки – в приготовленную загодя пелёнку. А доктор наконец-то занялся Татьяной Дмитриевной. Она – слава Господу Богу! – так и оставалась в бесчувственном состоянии всё то время, пока её зашивали и накладывали бинты.

И в тот день доктор покинул дом на Губернской улице, став богаче на пятнадцать тысяч рублей: Кузьма Алтынов своё слово всегда держал. Вот только едва Татьяна Дмитриевна пошла на поправку, доктор стал за версту обходить дом Алтыновых. Как видно, Кузьма Петрович и ему сказал то же самое, что и своему сыну – сразу, как отбыл доктор. А меньше чем через год эскулап и вовсе из Живогорска уехал – продал свою практику тому самому врачу, который потом пользовал Иванушку после нападения собак: Сергею Сергеевичу Краснову.

Митрофан Кузьмич припоминал, что тогда, много лет назад, отец его прямо-таки взъярился, когда узнал, что в Живогорск прибыл именно доктор Краснов. Кричал, что тот и года здесь не продержится. И в чём состояла причина такой злобной ярости Кузьмы Алтынова, даже его сын вызнать у него не сумел. Тем не менее выжить Сергея Сергеевича Краснова из уездного города старому купцу так и не удалось: новый доктор пережил своего недруга и до сих пор продолжал пользовать пациентов в Живогорске.

Впрочем, и без всяких докторов Иванушка рос на удивление здоровеньким – даром, что появился из чрева матери бездыханным. А что вырос мальчонка чудаковатым – не от мира сего, так стоило ли тому удивляться? Ведь ни одному миру он в полной мере не принадлежал: ни миру живых, ни, слава богу, миру мёртвых.

– Гляди у меня, – сказал в день его появления на свет Митрофану Кузьмичу отец, – не проболтайся никому о том, что сегодня здесь произошло! И особливо – от жены крепко это таи. Не сможет она любить сынка, если узнает, что был он мертворождённым, а доктор его оживил. А паче того – не сможет, когда узнает, что других деток у неё после этого сечения не будет никогда. Коли сболтнёшь ей об этом, так я тебя и с того света достану!

А Митрофан Кузьмич отцовский завет не исполнил. И неважно было, что сказал он Татьяне правду при обстоятельствах чрезвычайных – и когда его отца уже не было на свете.

Так что этот стук, раздавшийся теперь из отцовского гроба – Митрофан Кузьмич словно бы ожидал его услышать. Знал, что рано или поздно отец потребует с него ответа: почему он раскрыл жене тайну, раскрывать которую не имел права? А сейчас ещё и вознамерился отстранить Ивана, любимого внука Кузьмы Алтынова, от семейного дела?

– Нет! – Митрофан Кузьмич замотал головой, отгоняя морок. – Никто там, в гробу, стучать не может! Отец уже почти полтора десятка лет как в райских кущах. А я просто слишком долго был на жаре, и потом ещё тут, в погребальнице, духотой надышался. Вот мне и блазнится всякое.