Субботний вечер четвертого июля подходил к концу, и гости – числом около трех десятков – давно уже съехались на дачу комиссара госбезопасности 3-го ранга Бокия. Небо потемнело, и на нем загорелись крупные точки звезд: яркие, словно лампионы над театральной декорацией.

Но, будто в противовес звездному свету, все огни в большом, в два этажа, бревенчатом доме Бокия внезапно погасли. И территория пресловутой «коммуны» погрузилась в сумрак. Видно было только, как над приземистым строением в дальнем конце усадьбы, явно – баней, курился сизый дымок. Его полоса бороздила вечернее небо, поднимаясь вертикально вверх.

А затем двери двухэтажного особняка распахнулись.

Коля, прильнувший к окулярам бинокля, сперва почти ничего не видел из-за темноты. Но потом проблема с освещением была частично решена: один за другим на крыльцо стали выходить люди, каждый из которых держал в руках по большой свече. Скрябин отметил про себя, что сделаны эти свечи из какого-то черного глянцевитого вещества.

– Ну, конечно… – Он хмыкнул. – Ясно теперь, почему отец не хотел, чтобы я ездил сюда. Боялся, я пойму, что это за культ приближения к природе здесь практикуют...

И Николай продолжил наблюдение.

Он видел, что силуэты выходящих во двор и становящихся в шеренгу граждан отсвечивают в сумерках белым. Гости Бокия уже максимально приблизились к природе: сбросили с себя всю одежду – благо, теплая летняя ночь это позволяла. Лица идущих казались Коле облачными белесыми пятнами, зато он явственно видел очертания голых спин, плеч, ягодиц, ног и рук. Впрочем, полностью обнаженными шли одни только женщины; у мужчин вокруг бедер намотаны были какие-то лоскуты материи – нечто вроде первобытных набедренных повязок. А у субъекта, который замыкал процессию, на чреслах красовалось некое подобие шотландского килта – только не клетчатого, а черного.

– А вот и сам мэтр церемоний! – почти в полный голос произнес Николай; в шотландце он моментально узнал Глеба Ивановича Бокия.

И, едва Бокий появился на крыльце, граждане с черными свечами тут же двинулись в сторону топившейся бани. Друг за дружкой мужчины и женщины проходили в её невысокую дверку. Последним вошел, пригнув голову у порога, высокий хозяин дома. И тотчас же банная дверка захлопнулась.

Коля следил за баней еще с четверть часа: выжидал. Однако никакого нового шевеления разглядеть не мог. И он отвел бинокль от лица – повесил его на шею. А затем ловко, как белка, спустился с тополя на землю. И встал у дерева, призадумавшись.

Да, конечно, он мог бы отбросить блажь: довольствоваться тем, что уже увидел. И воротиться восвояси. Но была ведь и другая возможность... Не менее минуты Николай размышлял: ерошил волосы на затылке, теребил ремешок бинокля, покусывал изнутри щеку. А затем коротко выдохнул – принял решение. Не мог он оставить эту загадку разгаданной не до конца. Ну, никак не мог.

2

Перебраться через забор, который огораживал усадьбу Бокия, оказалось не таким уж простым делом. Мало того, что ограда, выложенная из бетонных панелей, имела больше двух метров в высоту, так еще и поверх неё в несколько рядов натянули колючую проволоку. И выручило младшего лейтенанта госбезопасности лишь то, что прямо возле ограды лежал кусок брезента, будто специально кем-то оставленный. Коля поднял его и попытался набросить поверх проволоки. Но, несмотря на свой рост под метр девяносто, сделать это простым способом ему не удалось. Чуть сощурив глаза, Скрябин предпринял вторую попытку – и на сей раз кусок брезента словно бы сам собой распластался в воздухе, как парящая на восходящем потоке птица. А затем аккуратно лег на стальные колючки.

– Вот так-то! – Николай, довольный собой, тихонько рассмеялся, а потом вытянул из брюк ремень и аналогичным образом – помогая руке взглядом – закинул его наверх; латунная пряжка надежно зацепилась за проволоку рядом с брезентом.

Полдела было сделано. Попеременно перехватывая ремень руками и переступая ногами по бетонному ограждению, Скрябин полез наверх, перебрался через проволоку по брезентовому настилу и спрыгнул наземь. После чего перекинул ремень на внутреннюю сторону ограды: иного пути для отхода у него явно не намечалось.

Затея его могла закончиться очень плохо уже в первые минуты – если бы коммунары догадались выставить часовых. Но – на казенные дачи сотрудников НКВД незваные гости обычно не заглядывали, и товарищ Бокий явно утратил бдительность. Коля беспрепятственно прошел по пустому двору, миновал большой двухэтажный дом и прильнул к окошку бани, источавшей влажное тепло.

Окно запотело изнутри, и сквозь стекла ничего было не разглядеть. Однако вскрики и пыхтение, доносившиеся до слуха Николая Скрябина, не оставляли сомнений в том, какие именно дела творятся в парилке. Младший лейтенант госбезопасности невольно ухмыльнулся, только и подумав: «Ну и ну! Значит, прав был папа...» Но затем недвусмысленные звуки прекратились – стихли в одну минуту. И, не успел младший лейтенант госбезопасности удивиться этому, как раздался звук совершенно иной: удар в гонг.

– Похоже, у них там еще что-то готовится, – беззвучно прошептал Коля.

И его догадка подтвердилась.

Сначала мужской голос – Бокия, по всей видимости, – забубнил что-то на одной ноте; различить слова не представлялось возможным. Потом уже два голоса одновременно – мужской и женский – начали монотонно произносить слова, и сдвоенность звучания позволила Скрябину разобрать странную тираду: «Я пью из тамбурина, я ем из цимбал, я посвящен в обряд».

«Принимают неофитов», – понял Николай. Его сомнения в том, что за действо разыгрывает на своей даче комиссар госбезопасности 3-го ранга, развеялись полностью.

Оставалось уточнить одну-единственную деталь. И Коля, отойдя от окошка бани, зашагал к опустевшему – как он надеялся – дому.

3

Из просторной прихожей распахнутые двойные двери вели в столовую – где как будто попировало дикарское племя. На длинном обеденном столе там и сям валялись перевернутые тарелки. Несколько фужеров из-под вина лежало на боку, и от них расползались по белой скатерти кровавого оттенка пятна. Блюда, на которых выкладывали различную снедь, загажены были теперь окурками и объедками. Но среди всего этого безобразия Коля разглядел-таки то, что ему было нужно: стоявшие на треугольной подставочке солонку, перечницу и баночку с горчицей. Вытряхнув из солонки на ладонь несколько крупинок белого вещества, Николай попробовал их языком и удовлетворенно кивнул: то был самый настоящий, неподдельный, хлорид натрия. Попросту говоря – поваренная соль.

– Кооператив шарлатанов... – прошептал Коля и, отряхнув ладони, направился уже к распахнутым дверям столовой.

И тут его взгляд непонятным образом потянуло в сторону. Юноше померещилось даже: его ударила в висок невидимая ледяная дробинка, заставив повернуть голову – посмотреть туда, где на низком серванте у стены, метрах в двух от стола, красовался сосуд.

Николай ещё до этого глянул на него мельком – едва только сюда вошел: приметная то была вещица. Размером с небольшую круглую салатницу, диковинный металлический сосуд стоял на четырех ножках в виде когтистых птичьих лап. А сверху его наподобие небольшого шатра венчала крышка, на которой вместо ручки имелась рука: в рыцарских латах, чуть согнутая в локте, сжимающая обнаженный меч. Из какого металла псевдо-салатницу изготовили, Коля не понял. Сперва он решил: это черненое серебро. Но нет: черный цвет сосуда выглядел глубоким и каким-то тяжелым. Так что Скрябину пришли на память затейливые чугунные предметы каслинского литья.

Но изначально, войдя сюда, Николай отвлекся на другое – не рассмотрел сосуд с рыцарской крышкой как следует. Слишком поглощен был мыслью, что нужно произвести проверку относительно соли. А теперь младший лейтенант госбезопасности заметил деталь, которая при первом, мимолетном взгляде от его внимания ускользнула.