Схема его действий была проста и незатейлива, как лущеный лесной орех. Жертвами своими Комаров-извозчик всегда выбирал более или менее зажиточных сельских жителей, приезжавших в Москву с целью покупки лошади. Муровцы поняли это, когда произвели опознание трупов. Комаров паковал убитых в мешки и выбрасывал, словно это были завшивленные матрасы, в речку. Причем действовал он всегда в том же районе, где и жил – в Замоскворечье.

По мнению Скрябина, поймать его на живца не составило бы никакого труда. Достаточно было бы переодеть нескольких сотрудников МУРа в крестьянскую одежду и отправить их потолкаться на замоскворецких конных площадях и рынках – так, чтобы они всем и каждому говорили о своем лошадином интересе. Да еще и снабдить их деньгами из конфиската, чтобы они дело не по делу ими хвастали. Тогда уж наверняка не дошел бы счет убитых до тридцати трех человек!

Но, как видно, Московский уголовный розыск в то время еще не овладел тонкостями работы «под прикрытием». А, может, такова уж была дьявольская, непостижимая удача Комарова. Он сам рассказал во время следствия: один раз, когда он вез к Москве-реке мешок с трупом, его остановил милиционер. И спросил Комарова «Что везешь?». А тот, недолго думая, предложил стражу порядка мешок прощупать. На что он при этом рассчитывал – постичь было невозможно. Но – милиционер обследовал мешок снаружи и беспрепятственно пропустил Комарова. И в этом подлинном факте, пожалуй, мистики содержалось куда больше, чем в духовских бутылках Валерьяна Ильича или в призрачном мячике Ганны.

И всё же, после долгих неуспешных поисков, удача улыбнулась муровцам. Или, может, она просто отвернулась от Василия Комарова. Один из «хомутов» – он так именовал своих жертв – оказался ловчее других. А, может быть, просто не успел опьянеть так сильно, как остальные, во время пирушки в доме Комарова – которую тот всегда устраивал, прежде чем приступать к делу. От удара по голове мужик уклонился, выскочил во двор и начал вопить благим матом – зовя на помощь. После чего душегуба и повязали – совместными усилиями его соседей и прибывших милиционеров.

– Я тоже помню комаровское дело, – сказал Смышляев. – О нем писал в свое время Миша Булгаков. То есть – Булгаков Михаил Афанасьевич. И он упоминал, кстати, что у Василия и Софьи Комаровых остались дети.

– А вас не смущает, Валентин Сергеевич, – спросил Скрябин, – что шаболовский душегуб оказался вдруг причастен к нашей истории?

– Имеете в виду тот факт, что покойный Хомяков хотел вызвать именно его дух? А потом выяснилось: призраку Ганны достаточно было услышать любимое присловье Комарова, чтобы прийти в смятение?

– И вы верите, что всё это просто так, случайно совпало?

– Не верю. Но возникает вопрос: что может связывать между собой призрачную Ганну и Василия Комарова? И, если уж вы с товарищем Кедровым не сумеете в этом разобраться, то я уж и не знаю, кто сумеет.

– Хорошо, – Скрябин без улыбки кивнул, – мы разберемся. Но у меня к вам будет одна просьба, Валентин Сергеевич. Нужно сделать так, чтобы ни Абашидзе, ни Великанов не покидали здание Комиссариата, пока мы наше разбирательство не закончим. И нужно установить негласное наблюдение за обоими – контролировать каждый их шаг. Причем так, чтобы ни тот, ни другой ничего не заподозрили.

– Об этом не беспокойтесь, – сказал Смышляев. – Ваша задача – как можно скорее положить конец бесчинствам призрака. Иначе пострадать могут уже не только те, кого заморозит Ганна. И я не хочу, чтобы кого-то расстреляли за вредительство, пока мы медлим.

В то самое время, когда руководитель проекта «Ярополк» Валентин Смышляев, бывший актер, режиссер и худрук Московского драматического театра, инструктировал Скрябина и Кедрова, возле запертого на лето парадного подъезда другого театра – Вахтанговского – остановился рослый привлекательный грузин. Граждане, а особенно – гражданки, проходившие по улице Вахтангова, почти все на него взглядывали. Но, сами того не осознавая, почти сразу же о нем и забывали, некоторые – не успев отойти от него и на десять шагов. Грузин улыбался: улыбка словно бы приклеилась к его пунцовым губам.

Минут пять он провел перед фасадом театра, изучая красочные афиши – с интересом, а не просто для отвода глаз. Они сообщали и о премьерах следующего сезона, среди которых были и «Ревизор», и «Соломенная шляпка», и о спектаклях, так сказать, заслуженных – вошедших в репертуар уже давно: о «Гамлете», о «Принцессе Турандот». А ещё – о пьесе Шиллера «Коварство и любовь».

«Жаль, что мы с Верой ни разу сюда не выбрались», – подумал Отар Абашидзе, а потом развернулся и двинулся в обход здания – в поисках черного хода.

Великанов Федор Васильевич стоял посреди обширного подвала, где находился морг судебно-медицинской экспертизы МУРа. И патологоанатом в белом халате – молодой, подтянутый – докладывал ему:

– Оба тела были заморожены практически мгновенно. И это ставит меня в тупик. Мне неизвестна технология, которая обеспечивала бы столь быстрое и полное замораживание живых тканей. Жидкий азот в расчет можно не принимать: он дает совершенно иной эффект. А здесь, как вы видите, – он откинул простынку, прикрывавшую один из оцинкованных столиков, – мы имеем полное сохранение эластичности мягких тканей после оттаивания.

И в доказательство он взял руку лежавшего на цинковом столе голого мужчины, несколько раз согнул и разогнул её в локте.

– А что насчет трупа собаки? – спросил Великанов.

– Такая же картина.

– Но вы же не ветеринар.

Патологоанатом оскорблено хмыкнул.

– Поверьте мне, – сказал он, – моей квалификации вполне достаточно, чтобы оценить посмертное состояние любого млекопитающего – хоть человека, хоть макаки, хоть слона.

– И все же, – Великанов извлек из нагрудного кармана рубашки сложенную вчетверо бумагу с печатью, – я уполномочен забрать из лаборатории МУРа тело собаки и перевезти его для исследования в Московский зооветеринарный институт.

Патологоанатом взял у него документ, прочел, поморщился, но – тут же и смирился.

– Немецкая овчарка – как вам её упаковать? – спросил он.

– Я захватил с собой брезентовый мешок, – сказал Великанов. – Но вы не одолжите мне какой-нибудь старый халат? А то как бы мне не испачкаться…

Забрать отсюда эту улику было необходимо. Ведь в проекте «Ярополк» еще накануне прошел слушок, что будто бы пассия самого Николая Скрябина взяла шефство над поразительной фантомной сущностью: призраком немецкой овчарки инженера Хомякова.

Самсон Давыденко вроде как видел раньше этого человека в здании НКВД. И вроде бы помнил, что тот – один из участников проекта «Ярополк». Но имя его и фамилию он теперь назвать не смог бы – знал только, что они какие-то грузинские. Что, впрочем, легко было бы понять при одном взгляде на того, кто припал сейчас к мутноватому стеклу двери служебного входа театра.

Первой мыслью Самсона было: товарищ Скрябин кого-то прислал за ним. Но это предположение он тут же и отмел. Николай Скрябин знал номер телефона, возле которого Самсон почти безотлучно дежурил. И наверняка он сперва позвонил бы, предупредил Давыденко о визитере.

Лампа на столике Валерьяна Ильича не горела. Так что человек, заглядывавший внутрь с улицы, мог увидеть в стекле только свое собственное отражение. И все же – визитер не уходил. Прижав ладони к обоим вискам – соорудив себе подобие лошадиных шор – он почти утыкался носом в пыльное дверное стекло.

Давыденко встал из-за стола и быстро, чтобы не дать себе времени передумать, пошел к двери. Причем человек на улице явно его заметил: быстро переменил позу. Однако не поспешил уйти. Он только сделал полшага назад и убрал от лица ладони.

Самсон распахнул дверь, и незваный гость (Отар Абашидзе – не вспомнил, а как-то внезапно понял Самсон) глянул на него прямо и цепко.

– Здравствуйте, Давыденко, – сказал он, – я так и думал, что найду вас именно здесь. В «Ярополке» чуть ли не все знали, что у вас был роман с той актриской – сожительницей Данилова.