Там, где у Мавры ещё недавно находилось горло, теперь зияла рваная рана размером с куриное яйцо, из которой толчками била кровь. При свете фонаря рана эта казалась чёрной и блестящей, словно нефть. Однако Иван Алтынов мог бы поручиться отцовским состоянием: на деле она была ярко-алой, словно лепестки мака.

– Ванечка, она жива? Они её не покалечили? – заполошно крикнула у него за спиной Зина.

И её голос вывел наконец купеческого сына из ступора. Иван уронил сковородочную ручку в траву, упал на колени и стал свободной рукой зажимать пульсирующую на горле Мавры Игнатьевны артерию, как если бы он и вправду мог остановить биение алого фонтана. Зина уже не спрашивала ничего: подбежала к нему, тоже согнулась над бедной ключницей, которая всё ещё была жива. И явно силилась что-то выговорить.

– Молчи, Мавруша, молчи! – забормотала поповская дочка.

Её чёрные волосы совершенно растрепались – свисали длинными, липкими от воды прядями вдоль всей её спины. А промокшее батистовое платье так плотно облегало её тело и так сильно просвечивало, что девушка выглядела почти что обнажённой. Но в тот момент данное обстоятельство её наверняка ничуть не волновало.

«А я и забыл, какая она красивая», – подумал Иван Алтынов. Однако мысль эта оказалась мимолётной: всё внимание он сосредоточил на бедной своей нянюшке. Та и не думала внимать словам Зины: окровавленные губы Мавры Игнатьевны беспрерывно шевелились. И она даже нашла силы, чтобы схватить Ивана за рукав промокшей рубахи и притянуть к себе, чтобы заставить его услышать себя. Лицо ключницы омывали струи дождя, и оно выглядело почти обычным – не измазанным кровью. Притом его и страдальческая гримаса не искажала! Алтыновская ключница явно сосредоточилась на чём-то, настолько важном для неё, что и собственная неминуемая гибель словно бы перестала иметь для неё значение.

– Твой дед… – прохрипела она в самое ухо Ивану и закашлялась – поперхнулась то ли собственной кровью, то ли попавшей ей в горло дождевой водой. – Они закололи его… А потом – в окно… Он не сам…

– Да, да, я знаю – я давно понял! – Иван низко наклонил голову и непроизвольно дёрнул рукой, которой зажимал страшную рану Мавры Игнатьевны, так что кровь из горла экономки плеснула ему прямо в лицо, но он и внимания на это не обратил. – Дед – не самоубийца! Но кто его заколол? Скажи мне!

Однако Мавра Игнатьевна уже переключилась на какую-то другую свою мысль – очевидно, более значимую для неё.

– Твой дед и я… – выговорила она, а потом прибавила ещё какую-то фразу, но так тихо, что Иван Алтынов ни одного слова разобрать не сумел.

А вот Зина – хоть и находилась чуть дальше от истекавшей кровью Мавры – каким-то чудесным образом уловила смысл сказанного.

– Ребёнок? – переспросила она и тоже склонилась к самому лицу Мавры. – У вас родился рёбенок? Но что с ним сталось?

И на сей раз лицо ключницы исказилось, но снова не от боли, а от невероятного напряжения.

– Сес… тра… – в два слога произнесла она. – Обещала – она будет…

И это оказались последние её слова. Фонтанчик крови, бивший из сонной артерии Мавры Игнатьевны, вдруг резко иссяк – Иван ощутил это своей ладонью, которую перестал омывать горячий кровоток. Лицо ключницы запрокинулось, как если бы она возвела глаза к небесам, – и ровно в этот момент над деревьями Духовского погоста снова полыхнул зигзаг молнии. Так что Иван Алтынов именно в этом ярчайшем свете, а не в тусклом отблеске фонаря увидел: черты Мавры Игнатьевны сперва застыли, а потом мгновенно опали, расслабились. И только после этого разжались пальцы, что сжимали рукав Ивановой рубахи.

Иван Алтынов почти не заметил нового раската грома, что прогромыхал над деревьями. Дыхание будто застряло у него в груди, и ему пришлось напрячь все силы, чтобы сделать вдох. Зато он отлично расслышал вопль, который последовал сразу за этим – такой отчаянный и протяжный, что даже рокот ливня не смог его заглушить. Но на сей раз кричал не человек. Эрик Рыжий, который до этого не издавал ни звука, теперь подал голос. И не ограничился одним только мявом: его вопль перешёл в утробное завывание боевого клича. Так что купеческий сын мгновенно уразумел, что происходит.

Он вскочил на ноги, успев подхватить с земли сковородочную ручку, и высоко поднял фонарь. Зина, которая мгновение назад не отводила глаз от Мавры Игнатьевны, тоже вскинула голову. И в ужасе прижала к груди сцепленные в замок руки, так что рукава промокшего батистового платья задрались чуть ли не до самых плеч девушки, как если бы это была ночная сорочка.

– Вставай! – закричал Иван, успев ощутить, как сильно ему хочется провести кончиками пальцев по этим обнажившимся рукам – почувствовать их влажную гладкость. – Хватай кота – и бежим!

Купеческий сын помнил – не смутно, а на удивление отчётливо, – что он видел незадолго перед тем, как молния ударила в чугунную лестницу у него в руках. Правики и левики – он про них не забыл. И теперь молился только, чтобы ещё не стало слишком поздно. Чтобы два круга мертвецов не успели соединиться. Это было то единственное, на что они с Зиной могли рассчитывать. Эрик не зря вопил самозабвенно и яростно: ходячие мертвецы взяли алтыновский склеп в кольцо, которое вот-вот могло замкнуться. Пока Иван и Зина ловили слова истекавшей кровью ключницы, восставшие покойники подобрались к ним так близко, что лишь благодаря рыжему зверю не застали их врасплох. Дождь заглушил те отрывистые хрипы, которые издавали поднятые из могил мертвецы, оказавшиеся теперь от живых людей шагах в трёх, не более.

И всё же благодаря фонарю Мавры Игнатьевны купеческий сын и его спутница сумели разглядеть в цепи мертвецов небольшой, в полсажени, разрыв. Куда они и устремились со всех ног.

– Беги рядом со мной, чтобы я тебя видел! – крикнул Иван, и Зина даже не стала тратить время на ответ – только кивнула, давая понять, что услышала его.

Иван подумал мельком: хорошо, что девушка осталась в одних чулках. Не то она непременно стала бы оскальзываться на раскисшей земле. И запросто могла упасть, а заодно и выронить кота, который ошалело вертел круглой башкой у неё на руках. Тут им заступил дорогу один из восставших покойников – Иван даже не сумел понять, принадлежал прежде этот скелет в балахоне мужчине или женщине. Впрочем, никакого значения это не имело. Купеческий сын коротко и экономно взмахнул сковородочной ручкой, снёс кадавру половину черепа, и они с Зиной даже не остановились при этом.

Однако Иван Алтынов ощутил, как ладонь его правой руки начало болезненно саднить, когда он опустил чапельник на голову ходячего мертвеца. Да и левая рука, в которой Иван держал фонарь, была словно искусана десятком пчёл. Однако купеческий сын никак не мог припомнить, из-за чего это происходит. Про правиков и левиков он не забыл, но немаленькая часть других воспоминаний из его головы выветрилась начисто.

«Да и шутка ли, – подумал он, – когда минуло десять лет! И столько всего произошло со мною!»

Ни на миг купеческий сын не усомнился: всё то, что он видел и испытал, случилось с ним взаправду, не было наваждением. Иначе откуда, к примеру, ему было бы известно, что восставших покойников знатоки оккультизма именуют кадаврами? Да и откуда бы он узнал само это слово – оккультизм? И, главное, каким бы образом он, сын уездного купца, сумел понять, что стало первопричиной того малого Армагеддона, который случился на Духовском погосте?

Между тем они с Зиной успели уже отбежать от алтыновского склепа шагов на двадцать. И это следовало признать своего рода чудом: на них пока никто не напал, не считая того бесполого скелета, который встретился им вначале. Они бежали не к самым воротам погоста – те находились чуть в стороне от направления, которое выбрал Иван. Но он рассчитывал, что так они сумеют проскочить между Сциллой и Харибдой: между сходящимися кругами правиками и левиками. Если, конечно, он, Иван Алтынов, правильно вспомнил, где эти круги располагались. И если (Сцилла и Харибда) правики и левики не успели ещё сомкнуться между собой.