«Даже если твой дед и утонет, – произнёс этот голос отчётливо, – вряд ли это сильно ему навредит. Он и так уже мёртв почти пятнадцать лет».

И купеческий сын разобрался, чей это был голос: его собственный!

– Ванечка! – крикнула у него за спиной Зина. – Постой!

Но он уже и сам остановился – примерно в шаге от колодца. Этот шаг он всё-таки сделал, но чуть помедлив. И заглянул в глубь чёрного провала.

Снизу на него пахнуло той затхлой сыростью, которой ему уже пришлось надышаться сегодня, пока не объявился его дед со своей немыслимой рукой. Но теперь к запаху застоявшейся воды прибавился другой: тяжёлый дух мокрой грязной одежды. Один только этот новый запах, пожалуй, и подтверждал, что купец-колдун в самом деле сиганул вниз, что Иванушке это не пригрезилось. Разглядеть хоть что-то в глубине чёрного провала купеческий сын не мог, сколько ни таращил глаза.

– Ванечка! – снова услышал он голос Зины, в котором теперь отчётливо сквозил испуг. – Они вылетают! Посмотри сам!

Иван Алтынов ощутил мимолётную вспышку раздражения – совершенно ему несвойственного. Но вызвано оно было, пожалуй, даже не тем, что Зина оторвала его от созерцания сырого провала. В нём всё равно ничего нельзя было разглядеть. Причина раздражения была иной: у Иванушки отчаянно урчало в животе, ибо он ничего не ел уже много часов. Ему самому было странно, что всё произошедшее не отбило у него аппетит на всю оставшуюся жизнь. Но, как видно, баба Мавра не зря любила повторять: голод не тётка. А голодать купеческий сын уж точно не привык. Да и никому в алтыновском доме голодать не приходилось. А Митрофан Кузьмич Алтынов, когда учителя жаловались ему, бывало, на бестолковость сынка, говаривал с усмешечкой: «Сытое брюхо к учению глухо».

– Батюшка, – Иван, вытянув шею, снова заглянул в колодец, пропустив мимо ушей слова Зины о том, будто что-то там вылетает, – как же мне теперь вас найти? И сдержит ли слово дедуля? Вправду ли я вас увижу, если исполню его приказание?

– Иван Алтынов! – снова заорали вдруг у него за спиной, так что Иванушка даже вздрогнул от неожиданности и не узнал в первый момент голос Зины. – Да ты оглох, что ли? Или не понял, что я сказала? Сейчас все умирашки будут здесь!

Собственно, только по этому словечку – умирашки – он Зину и опознал. Никогда ещё не случалось Иванушке слышать, чтобы поповская дочка так вопила. Больше из-за этого – а не из-за услышанных им слов – Иван Алтынов вскочил на ноги и устремился к двери. Ясно было: просто так девица Тихомирова не позабыла бы о хороших манерах – не пустилась бы в такой крик. И уж точно не стала бы именовать своего друга детства Иваном Алтыновым.

И одного взгляда на входную дверь Иванушке хватило, чтобы всё понять. Даже тусклое освещение не помешало ему разглядеть, что происходит.

Мавра Игнатьевна ходко вышагивала по Губернской улице, почти не глядя по сторонам. Она очень рассчитывала, что и на неё саму никто не обратит особого внимания. Не станет глазеть на неё из окон или, паче того, указывать на неё пальцем. Эка невидаль: алтыновская экономка навострилась под вечер идти куда-то со ржавым фонарём в руке и со сковородочной ручкой, зажатой под мышкой! Не украла же она эту ручку, в самом-то деле?

Мавра и самой себе не сумела бы внятно объяснить, почему она решила взять с собой чапельник. Ей, Мавре, уже почти пятнадцать лет не доводилось держать при себе хоть что-то, напоминающее оружие. А что длинная деревянная ручка с чугунным наконечником должна была послужить оружием, было яснее ясного.

– Но, может статься, до этого дело ещё и не дойдёт, – шептала купеческая экономка почти беззвучно. – Дай бог, чтобы не дошло!..

Но в одном Мавре Игнатьевне точно повезло: ни единого прохожего она на Губернской улице не встретила. Да что там – прохожие! Ни в окошках, ни на завалинках домов, ни во дворах – за дощатыми заборами – Мавра не заметила ни одного человека. То ли уж все здесь привыкли ложиться спать, что называется, с курами. То ли…

От воспоминания, внезапно посетившего её, Мавра остановилась так резко, что сковородочная ручка едва не выпала у неё из-под мышки. Вот так же безмолвно и безлюдно было пятнадцать лет назад в доходном доме купцов Алтыновых, где в номере на четвёртом этаже поджидал кое-кого тогдашний глава семейства – Кузьма Петрович. Пожалуй, во всём Живогорске одна только Мавра и могла теперь сказать, кого именно он поджидал. Равно как никто другой из горожан, включая её хозяина Митрофана Кузьмича, не знал доподлинно, что произошло в тот злосчастный день. А сейчас вот…

– Нет! – Мавра Игнатьевна даже головой потрясла – с такой силой, что взметнулись в воздух концы её цветастого павловопосадского платка. – Здесь не то! Не может быть, чтобы – то…

И она вновь заспешила по Губернской улице в сторону Духовского погоста, на который уже наползали густые тени от деревьев близлежащего леса. Фонарь она решила не зажигать так долго, как только сможет, однако уже вставила в него новую свечу. И пожалела, что вместо этого фонаря не взяла масляную лампу, коих в доме Митрофана Кузьмича имелось в достатке.

Иван Алтынов понял, из-за чего Зина впала в такую ажитацию. И что она имела в виду, когда кричала: «Они вылетают!» Только вот сделать хоть что-нибудь – предотвратить беду – он был не в состоянии.

Вылетали – из своих пазов – те самые дверные шурупы, которые только-только с неимоверным трудом удалось вернуть на место. Возможно, резьба на них оказалась частично сорвана – после того, как восставшие мертвецы высадили дверь в первый раз. Или же ни самому Иванушке, ни его одноглазому деду не удалось плотно шурупы закрутить, не имея подходящих инструментов. Да это теперь и не играло особой роли. Важно было другое: сколько ещё продержится дверной засов? И сколько простоит сама дверь, прежде чем её петли снова будут сорваны?

Рядом что-то тревожно произносила Зина, и Рыжий беспокойно сновал возле ног хозяина, задевая его пушистым хвостом. Иванушка это замечал, но одновременно с этим и не замечал. Всю свою жизнь он привык полагаться на отца, для которого все нестроения Ивановой жизни были пустяками, разрешимыми в одну минуту. Но теперь его отца здесь не было – по крайней мере, сам Иван Алтынов очень на это рассчитывал. Не хотел даже представлять себе, что (кто) могло находиться на дне колодца, помимо не-мёртвого тела его деда. А самому Иванушке, хоть убей, не приходил в голову никакой план спасения их троих – его самого, Зины и Эрика.

Если только…

Иванушка резко вскинул голову – поглядел на витражное окно, уже едва подсвеченное закатными лучами. Выбраться через него на крышу не составило бы труда, но как же оно было высоко! Иванушка прикинул: от пола расстояние до него составляло никак не меньше двух с половиной саженей. Если бы только у них с Зиной имелись крылья, как у тех птиц, которых Иванушка пообещал раздарить! Или если бы у него, Ивана Алтынова, отросла такая же рука, как у его деда. Тогда он выбил бы ею окно и поднял на крышу Зину и Рыжего. Да и сам сумел бы ухватиться за оконную раму – подтянуться…

Но тут Иванушку отвлекла от беспочвенных мечтаний Зина. Она явно проследила, куда именно смотрит её друг детства, и громко проговорила:

– Я знаю, как мы сможем туда попасть – на крышу!

И эти её слова Иванушка расслышал уже совершенно ясно.

Мавра Игнатьевна подошла к воротам Духовского погоста, когда солнце уже почти закатилось за горизонт. Но и в густеющих сумерках картина того, что происходило за чугунными воротами, открылась ключнице во всей красе. И у бедной женщины захолонуло сердце, когда до неё дошло, что (кого) она видит под столетними кладбищенскими липами. Она даже не могла успокоить себя мыслью, что всё это – просто морок, наведённый Валерьяном. Что страшные дёрганые фигуры на небольшом отдалении ей просто мерещатся. Она слишком хорошо понимала: у неё нет никакого права самой себе врать. Но как же ей не хотелось идти туда, где эти фигуры шастали сейчас, пошатываясь, словно перепившие гуляки!..