– Может, лучше тебе пойти домой, Ларочка? – прогудел Петраков. – Кто-нибудь из сотрудников НКВД тебя проводит!

Обернувшегося к ним Скрябина обращения дядя Гриша и Ларочка неприятно поразили. Однако с ответом он не колебался:

– Я бы и сам попросил Ларису Владимировну остаться. Хочу узнать её мнение по некоторым вопросам.

Крупицын скривился, но промолчал.

В бригадирской комнатке Скрябин сел на табурет возле письменного стола, остальные мужчины опустились на диван, а Лариса устроилась на маленьком, будто детском стульчике, стоявшем в углу. Константин Андреевич присаживаться не захотел: оперся о письменный стол, вздохнул, помолчал немного, а затем принялся излагать ситуацию.

Пока он говорил, полил дождь. И дождевые струи принялись выбивать на крыше болезненную, нервическую дробь – аккомпанементом к рассказу капитана госбезопасности.

8

Всё началось накануне, около пяти часов дня.

Ученики уже покинули школу, в ней царила благостная тишина, и Денис Бондарев – который один оставался в школьном спортзале – ясно услыхал, как в соседнем классе со звоном разбилось стекло. Бывший муровец тут же бросился туда, но дверь класса кто-то запер на ключ. И пока Денис (тоже владевший искусством обращения с замками) бегал за отмычками и возился с дверью, прошло минут пять. Так что ворвался он уже в пустое помещение. Окно было разбито, а на доске красовалась сделанная мелом надпись: «Сегодня ночью приходите сторожить в коровник. Эти там будут».

– Я ту надпись сфотографировал, – подал Денис реплику, – Но проводить графологическую экспертизу бесполезно: всё было написано огромными печатными буквами.

– Стекло? Следы? – быстро спросил Николай – и вспомнил лист фанеры в одном из школьных окон.

– Осколки стекла я собрал, сложил в конверт. А следов, представьте себе, никаких не осталось. И под окном трава не примята, и в классе ни соринки, ни пылинки.

Но это оказалось еще не самое интересное.

Крупицын возвратился в школу вместе со следственной группой примерно через час. И долго разглядывал надпись, раздумывая: стоит ли по анонимной наводке устраивать в коровнике засаду? Две засады уже было, но никакого результата они не принесли. А надпись мог оставить после уроков какой-нибудь шалун-школьник, который потом вышел на двор, да и саданул в стекло камнем – чтобы привлечь внимание к делу рук своих. Но тут к Крупицыну прибежал запыхавшийся Петраков и объявил: только что на крыльце своего дома он обнаружил анонимную записку. Она дословно повторяла «классное» послание.

– И где эта записка сейчас? – спросил Скрябин.

– Да вот она. – Григорий Иванович извлек из кармана брюк потрепанный блокнотик, вытащил лежавший между его страницами клочок бумаги и, держа его за уголок, протянул старшему лейтенанту госбезопасности.

В листке зияло круглое отверстие – чуть повыше печатных букв, выведенных химическим карандашом.

– А почему бумага прорвана? – спросил Николай.

– Вы не поверите! – Григорий Иванович издал нервный смешок. – Её пришпилили к ступеньке крыльца отпиленным коровьим рогом! Когда я его вытащил, то чуть было об него не покололся. Его как будто специально острили на токарном станке!

– И куда вы этот рог дели?

– Да выбросил я его – зашвырнул в траву рядом с крыльцом. Отпечатки с него все равно было не снять: я за него схватился всей ладонью, когда вынимал из ступеньки!

Скрябин вложил записку уже в свой собственный блокнот, и кивнул Крупицыну, который продолжил рассказывать.

После того, как Петраков принес письмо, капитан госбезопасности решил: в коровник они пойдут. Григорий Иванович ушел домой – готовиться к ночной засаде. А сотрудники НКВД стали в дополнение к оружию подготавливать спецсредства: соль, топоры и кое-что ещё. Первоначально Крупицын собирался оставить в школе Эдика Адамяна – охранять «базу». Но потом решил: ночью каждый человек будет на счету. И в итоге просто запер спортзал на замок.

А когда группа наркомвнудельцев в количестве пяти человек подходила к коровнику, к ней присоединилось пополнение. Помимо Петракова, которого все ожидали увидеть, на охоту вышли еще двое: злосчастный председатель Кукин и колхозный парторг Сурков.

– Да сами они напросились, сами! – воскликнул Григорий Иванович, оправдываясь – как видно, уже не в первый раз. – Стал бы я их звать!..

– А не фига было им докладывать про сигналы! – рявкнул Крупицын. – Подумаешь – встретил председателя колхоза на улице!.. Встретил – да и шел бы себе мимо.

Чувствовалось, что у Константина Андреевича так и чешется язык добавить к своей тираде пару-тройку непечатных выражений. И Скрябин быстро произнес:

– Это сейчас неважно! Рассказывайте, что было дальше.

Но капитан госбезопасности помолчал немного, прежде чем снова заговорить. Ясно было, что дальше следует самая неприятная часть истории.

Когда участники засады пришли в коровник, доярки уже отправились домой после вечерней дойки. Но сотрудники НКВД для порядка осмотрели всё помещение и посторонних в нём не обнаружили. На этом Крупицын сделал особый упор. И в окно влезть никто не мог. Окна в коровнике и вентиляционные шахты уже после первого нападения на буренок забрали стальной мелкоячеистой сеткой: Никифор Андреевич Кукин приказал. Правда, толку от этого не было. Сетка оставалась нетронутой, а в коровник по нескольку раз в неделю кто-то шастал. И оставлял после себя одни только опустошенные коровьи шкуры.

«Засадчики» заперли входную дверь и заняли позицию: каждый – в той части здания, где он находился во время двух прошлых засад. А Эдик Адамян, который прежде в подобных операциях не участвовал, встал у входа рядом с председателем Кукиным и парторгом Сурковым – подстраховать их в случае чего.

– Хорошенький из меня страховщик вышел, нечего сказать, – потерянно проговорил Эдик.

Случилось же вот что.

После того, как участники засады заняли свои места и погасили свет, прошло часа два, не меньше, но ничего не происходило. И Константин Андреевич уже мысленно клял себя за доверчивость, когда под его ногами вдруг задрожал пол. А когда он посветил вниз карманным фонарем, из-под приподнявшейся доски пола на него поглядел неестественно блестевший человеческий глаз.

«Вот и время порыбачить!» – мелькнуло у капитана госбезопасности в голове. Еще пару дней назад он соорудил из стальной проволоки и купленных в сельпо рыболовных крючков некое подобие блесны, которую и взял с собой в засаду. Завидев глаз, он взмахнул этой снастью, и один из крючков тут же зацепился за верхнее веко вылезавшей снизу твари.

– Есть одна! – заорал Крупицын. – Врубайте свет!

И коровник осветили тусклые, но многочисленные лампочки.

– Денис – ко мне! – прокричал капитан госбезопасности и начал сматывать проволоку. – Остальным оставаться на местах и смотреть в оба!

Двоюродный брат побежал помогать Константину Андреевичу, и вдвоем они, конечно же, вытащили бы добычу наружу. Но тут веко, за которое цеплялся рыболовный крючок, с сухим треском лопнуло, и оба «рыбака» с размаху шмякнулись на задницы. Тварь, сорвавшаяся с крючка, ухнула под пол, однако на долю секунды братья узрели чудовищный лик: обтянутый бледной кожей череп, на котором – сквозь прореху от рыболовного крючка, – из-под одного лица проглядывало другое.

– У нас с Дениской аж дух занялся, – признался Крупицын.

– Думаю, эту кожу раньше носил один из тех, кто погиб в бане Варваркиных, – сказал Николай. – Выходит, нави любят прибегать к такой маскировке.

– Любят, любят, – заверил его Крупицын. – Уж мы сегодня в этом убедились!..

И он продолжил говорить.

Как только первая навка «ушла на глубину», одно из небольших окошек коровника вдруг провалилось внутрь – вместе с рамой и крепившейся к ней сеткой. И в провал просунулись сразу две головы. Никифор Кукин, узревший их, охнул и размашисто перекрестился. То же самое сделал и парторг, вмиг забыв о великой силе атеизма.