Тут уж лубянское руководство забило тревогу. У сотрудников изъяли бодрящие таблетки – в состав которых, как выяснилось, входил амфетамин. А тех, кто слишком уж пристрастился к опасным стимуляторам, из «органов» уволили. Однако некоторый запас таких пилюль в НКВД всё же держали – на крайний случай.

– Либо дела тут совсем плохи, – прошептал Николай, – либо кому-то это лекарство стало как молоко матери…

Он встал с кровати и тщательно разгладил чуть помявшееся одеяло. А потом подхватил свой чемодан вместе с летним пальто и, освещая себе путь фонариком, двинулся к выходу из спортзала. На его дверь он снова навесил замок, после чего вернулся к черному ходу и вышел наружу.

Секунду-другую он колебался: не оставить ли черный ход открытым? Что-то кололо, беспокоило его. Но, обычно слушавший свои предчувствия, Скрябин в этот раз их проигнорировал и захлопнул за собой дверь.

5

По сравнению со спортзалом и неосвещенным коридором Николаю показалось, что снаружи не так уж и темно. Так что он погасил фонарик, спрятал его в карман пиджака и пошел по тропе в сторону гравийной дорожки, ведшей к селу.

Тут-то всё и произошло.

Из травы возле его ног разом выпрыгнули пять или шесть кузнечиков, переметнувшись на другую сторону тропинки. А мгновение спустя круглый предмет – размером со средний кочан капусты – с подката ударил Николая по ногам, да так, что тот еле-еле удержал равновесие. По левой брючине Скрябина прошелестело что-то длинное и мягкое, словно неведомый кругляш волок за собой по земле хвост – наподобие павлиньего. А в следующий миг загадочный шар уже пропал в травяных зарослях.

– Это еще что за фиговина? – изумился Скрябин.

Крутя головой, он сделал шаг назад, потом – еще один, потом – шагнул за куст бузины, росший возле тропы. И стал до боли в глазах всматриваться в темноту: фонарь выдал бы его местонахождение.

Между тем круглый предмет вновь выкатился на тропинку, как-то странно покачиваясь из стороны в сторону – и словно бы принюхиваясь. У Николая при виде него будто тысячи мелких иголок вонзились в запястья: ему показалось, что у кругляша в темноте сияют глаза. Покачивание и принюхивание длилось около минуты, после чего хвостатый шар снова нырнул в траву. И лишь слышно было, как он шуршит её стеблями.

Скрябин опустил подле себя на землю чемодан и летнее пальто, а затем сунул руку под мышку и на всякий случай расстегнул кобуру – но не стал пока извлекать из неё свой «ТТ». Вместо этого он вытянул из кармана пиджака пакетик с солью и надорвал его с одного края. А затем, зажав соль в кулаке, воззрился на траву у себя под ногами и стал вслушиваться в её шелест.

Шуршанье травы и предупредило Николая о новом появлении самодвижущегося шара – за секунду до того, как тот попал в поле его зрения. Шар катился по гусиной травке прямо на московского следователя – шел в лобовую атаку. Скрябин лишь чудом сумел избежать столкновения с ним: совершил несолидный козлиный прыжок с нелепым вздергиванием коленей. И узрел, наконец, своего противника во всей его красе.

Мимо Николая (на расстоянии не больше ладони) продефилировала по траве человеческая голова – женская голова, за которой шлейфом тащились длинные растрепанные волосы. Временами она не катилась, а передвигалась на собственной шее вразвалку – будто чудовищный гном, который переступает с одной крошечной ножки на другую. Глаза головы были широко раскрыты, и Скрябин увидел в них выражение вполне осмысленное – и ничего хорошего ему лично не сулившее.

«Вот попробуй – брось ей соль на спину!..» – только и подумал Николай.

Тут живая голова замедлила свое движение и протяжно зашипела. Иллюзия была такая, будто из воздушного шарика, проколотого булавкой, выходит воздух. И, как только гипотетический воздух вышел весь, голова завертелась на месте, будто танцующий дервиш, да с такой скоростью, что её лицо и затылок слились для Скрябина в одну сплошную смазанную полосу. А затем она резко остановилась – глядя прямо в глаза Николаю.

Тот изо всех сил толкнул голову мысленно. Но – результата не достиг. Он и раньше знал, что так он может воздействовать лишь на неживую материю; а теперь выходило: на тех, кто ни жив, ни мертв, его дар тоже не распространяется.

«Телекинез – не для не-мертвых тел», – подумал Николай и едва не расхохотался. Ему было страшно до чертиков: ничто не страшно только дураку[1], тут Гейне отнюдь не ошибался. Но вместе с тем ему было и страшно смешно: чего он только не навидался за свою карьеру в «Ярополке», но только не такого!

А голова мгновение помедлила и уже не покатилась, а заковыляла к нему на своей изуродованной шее. При этом её глаза и в самом деле светились, следя за каждым движением своего противника. И что было делать – неясно. Стрелять в лишенного туловища монстра? Скрябин знал: это бесполезно. Подобные твари боятся железа, а не свинца. Никогда в жизни Николай еще не вступал в такой странный поединок. Он понимал: надо бы чем-то отвлечь живую голову, выгадать себе немного времени на отступление. Но никакого отвлекающего маневра он придумать не мог.

И тут в траве, прямо возле своей ноги, он заметил проржавевшую жестянку: пустую банку из-под консервов. В ней, должно быть, рыбаки носили на речку червяков, а потом выбросили. Однако железо есть железо: у нечисти к нему идиосинкразия.

Доли секунды хватило Николаю, чтобы поднять банку с земли – не рукой – и метнуть её. Жестянка угодила мертвушке прямо в лоб, и та с шипением упала на затылок. А Скрябин побежал обратно к школе, выдергивая из кармана пиджака отмычки.

Но «живая голова» пришла в себя куда быстрее, чем он ожидал. Когда до двери черного хода оставалось всего ничего, Николай услыхал у себя за спиной шорох раздвигаемой травы. И – почти гротескное клацанье зубов.

Он даже не обернулся – просто резко сменил направление движенья. И голова, разогнавшись, пролетела мимо него и врезалась с размаху в стену школы. Раздался треск: от шлакоблочной стены отвалился здоровенный кусок штукатурки. А Николай не выдержал и всё-таки захохотал. Даже в бытность свою центрфорвардом студенческой футбольной команды он не видел ударов столь сильных и одновременно – бесполезных.

Однако дело принимало нешуточный оборот. Отскочив от стены, живая голова приземлилась возле ног Николая. И тот не успел глазом моргнуть, как она вырвала здоровенный кусок темно-серой ткани из его сшитых на заказ брюк. А затем выплюнула брючную материю, совершила на своей изуродованной шее почти лягушачий прыжок и явно вознамерилась через прореху тяпнуть человека за ногу.

Скрябин вспомнил былые навыки футболиста и нанес левой ногой свой фирменный «пушечный» удар, угодив в висок живой голове. Да только вышла незадача: при ударе нога Николая запуталась в пакле немытой навьей гривы. И он с размаху грянулся на спину, лишь по счастливой случайности избежав удара затылком о каменную ступеньку черного хода.

6

Варваркин Степан Пантелеймонович, 1870 года рождения (ровесник давно почившего вождя мирового пролетариата), жил в страхе много лет – с тех самых пор, как заключил жуткий договор с тремя купальщицами. Но – то был страх уже привычный, можно сказать, обыденный. И совсем иное дело был страх нынешний: изнуряющий, тянущий душу днем и ночью, не дающий ему ни минуты роздыху.

Порой старику казалось, что он – это совсем даже и не он. Будто некто другой ежесекундно подглядывал за ним, Степаном, и шептал, шептал ему на ухо такое, отчего сами собой ершились седые волосы на его затылке. Слушать речи невидимого собеседника было столь тягостно, что старик один раз (потихоньку, чтобы не увидела жена) накалил на огне длинную сапожную иглу и вогнал её себе под ноготь большого пальца левой руки. Несусветная боль на время заглушила голоса в голове, но срок действия такой терапии оказался недолгим. А повторить пытку у деда Степана не хватило духу.