А теперь она и сама не знала, что ужасало её больше: мысль о том, что с её сыном могло приключиться непоправимое несчастье? Или осознание того, что она страшно раздражается из-за этой телеграммы, которая пришла так некстати? Ведь что стоило мальчишке-рассыльному задержаться на четверть часа! Тогда к моменту возвращения Татьяны Дмитриевны из столицы всё уже решилось бы и без её участия. И ехать в Живогорск ей бы уже не потребовалось. А сейчас увильнуть от этой поездки не представлялось никакой возможности. По крайней мере, если бывшая жена купца первой гильдии намерена была в дальнейшем сохранить хотя бы остатки душевного покоя.

Поезда в Живогорск не ходили – не проложили туда железную дорогу. Однако этот чёртов городишко отделяло от Москвы каких-то сто восемьдесят вёрст. И на перекладных можно было бы часов за шесть до него доехать. Но, во-первых, путешествовать таким манером Татьяна Дмитриевна Алтынова не привыкла. А во-вторых, ехать в Живогорск без сопровождения известного лица вовсе не имело смысла. Чем она могла бы помочь своему сыну, если события в том городишке и вправду приняли столь скверный оборот? Надо полагать, Иван потому и решил отбить ей ту телеграмму, что знал, с кем именно его мать в своё время Живогорск покинула. И рассчитывал на помощь этого человека в гораздо большей степени, чем на её собственную.

Однако в том и состояла главная трудность: человека этого сейчас в Первопрестольном граде не было. Собственно, именно к нему Татьяна Дмитриевна и намеревалась ехать нынче в Санкт-Петербург. Так что теперь уже она сама должна была отбить телеграмму – в столицу империи. А заодно ей пришлось отправить своего дворецкого, чтобы тот нанял для неё самой и её горничной спальную карету – дормез, чтобы они ещё с ночи могли пуститься в путь.

На следующее утро Татьяна Дмитриевна рассчитывала прибыть в Живогорск. Ну, самое позднее – завтра к обеду.

Иванушка в одну секунду выдернул ножик из головы того покойника, который всего минуту или две назад пытался вцепиться ему в горло. Хотя теперь казался грудой тряпья, брошенной на пол. А вот у Зины с поисками выпавших шурупов дело шло существенно медленнее. Два из них она отыскала и передала Иванушке почти сразу, а все остальные не находились, хоть убей!

Купеческий сын опустился на колени и тоже принялся шарить руками по серому каменному полу – увидеть на нём в сумерках дверные шурупы было совершенно невозможно. А тем временем дубовая дверь, которую Иванушкин дед держал почти что на весу, начала мерно содрогаться. В неё снаружи будто тараном лупили. Похоже было, что мёртвые гости умеют работать сообща – не хуже муравьев или пчёл. Про то, что у этих насекомых имеется нечто вроде единого для всех разума, Иванушка прочёл в какой-то книжке. Вот и «рой» восставших покойников действовал теперь на удивление слаженно, как если бы ими руководил кто-то, знавший толк в тонкостях осадного искусства.

– Нашла ещё один! – воскликнула Зина и на ладони протянула Иванушке заржавленный шуруп. – Сколько их ещё должно быть?

Этого Иван Алтынов не знал. И только пожал плечами, даже позабыв о том, что в сумерках склепа девушка вполне может не разглядеть этого. Купеческий сын понимал: им не отыскать всех этих шурупов без света, а взять его было неоткуда. Так что выход он видел только один.

– Дедуля! – Иванушка вскочил на ноги, быстро шагнул к двери, которой его дед придавал вертикальное положение, и подпёр её спиной. – Мы должны эту дверь закрепить! Я попробую её удержать, а ты найди для нас те шурупы, что выпали из петель. Используй свою руку!

Купеческий сын отнюдь не был уверен, что сумеет удерживать дверь в проёме в течение хотя бы одной минуты. И Зина явно тоже не была уверена в этом: она громко ахнула, когда поняла, что затевает Иванушка. Однако выбора-то у них не имелось: его дед вот-вот мог превратиться из их с Зиной союзника в пособника ходячих мертвецов. Так что действовать следовало немедленно. Может быть, они и так уже опоздали.

Купец-колдун словно бы и не услышал внука: продолжил держать дверь, вместо того чтобы шарить своей многосуставчатой рукой по полу. Так что Иванушка хотел уже воззвать к деду повторно. Но тут по изумлённому и восхищённому возгласу Зины понял: подле неё творится нечто невероятное. Иван Алтынов чуть отстранился от двери, из-за содроганий которой его спину сотрясало так, будто он лёжа ехал в телеге по дорожным ухабам. И смог увидеть, что происходит рядом с Зиной. А увидев, даже присвистнул от удивления, хоть ключница Мавра Игнатьевна и талдычила ему всегда: не свисти в доме – денег не будет. Но, во-первых, тут, слава богу, пока что был не его дом. А во-вторых, чтобы у Алтыновых перестали водиться деньги, свистеть пришлось бы лет десять. Да и то высвистеть всё без остатка вряд ли удалось бы.

И неспроста Иванушка пренебрёг предостережениями бабы Мавры – слишком уж диковинное зрелище предстало ему. Он-то думал: только дед Кузьма Петрович с его единственным сияющим глазом сможет разглядеть в полумраке мелкие металлические предметы. А если уж не разглядеть, то нашарить их своей удивительной рукой. Однако купеческий сын позабыл, что с ними вместе находится здесь и кое-кто другой, умеющий по ночам обходиться без света.

– Эрик!.. – прошептал Иванушка потрясённо. – Как же ты додумался до этого?

Впрочем, на вопрос – как ответ, вероятно, был очевиден: Кузьма Петрович каким-то способом сумел проникнуть в помыслы рыжего кота. И теперь тот грациозно, словно выполняя танцевальные па, правой передней лапой подкатывал к Зине по полу один шуруп за другим. И Зина – вот чудо из чудес! – тихонько смеялась от восторга и радости при виде этого. Как будто и не ломились к ним в дверь восставшие мертвецы. И как будто один из таких восставших не находился прямо сейчас рядом с ними – со своей многосуставчатой рукой и единственным глазом, который сиял во тьме ярче, чем жёлтые глазищи Эрика Рыжего.

Ключница Мавра Игнатьевна, которую теперь именовали по-заграничному – экономкой, проклинала себя за то, что она сотворила сегодня. Да и вправду были поводы для таких проклятий. Со своим воспитанником Иванушкой она поступила подло и гнусно. А уж с хозяином, Митрофаном Кузьмичом, и того хуже. И оправдать себя – хотя бы отчасти – она могла только тем, что не предполагала, как далеко зайдёт дело.

Но главное – она никак не могла отказать Валерьяну, который попросил её о содействии. Так же, как много лет назад не смогла отказать своей Танюше, когда та попросила её о помощи. Хотя, разумеется, Валерьяну она стала помогать совершенно по иным причинам.

И вот теперь, когда вся прислуга из купеческого дома сбивалась с ног, пытаясь найти хоть кого-то в Живогорске, кто знал бы о местонахождении отца и сына Алтыновых, Мавра Игнатьевна пряталась от всех в голбце – запечном чулане на большой и опустевшей в вечерний час кухне. Экономка – бывшая ключница – отлично слышала, как её выкликал старший приказчик из расположенной в доме алтыновской лавки – Лукьян Андреевич Сивцов. Как её звала хозяйская сестрица Софья Кузьминична. Как горничная и кухарка спрашивали друг у дружки, куда могла подеваться Мавра. Однако выходить к ним из своего укрытия преступница не собиралась.

Все её помыслы были сейчас даже не о Валерьяне, что было бы вполне объяснимо. Нет, ключница могла думать лишь о простофиле Иванушке, который за девятнадцать годков своей жизни только и успел, что повозиться с дурацкими птицами да начитаться книжек. Прямо помешан он был на этих книжках.

– Уж лучше бы он по девкам бегал, что ли… – шептала теперь Мавра и даже сама не замечала, что по лицу её текут слёзы. – А теперь вот, по всем вероятиям, ему спознаться с девками уж и не приведётся… Эх, Иван, Иван – доброе сердце, простая душа… И зачем я только дожила до того, как Софья с Валерьяном сюда воротились…

Тут наконец она почувствовала, что лицу её мокро. Утерев глаза рукавом летней полотняной блузы, Мавра поднялась с низенькой скамеечки, что стояла в голбце. И взяла с полки с десяток стеариновых свечей, что всегда хранились в чуланчике про запас. А заодно прихватила и лежавшее рядом огниво. После этого она высунулась на кухню, воровато огляделась по сторонам и, только когда удостоверилась, что никого из прислуги поблизости нет, выскочила из чулана и почти бегом устремилась к двери, что вела из кухни во двор.