– Скажи, – он пристально глянул на Анну, полусидевшую, полулежавшую на скрипучей кровати рядом с ним, – ты никуда не выходила, пока меня не было?

– Миша сказал тебе, что видел меня? – тотчас догадалась красавица.

– Так значит, это была ты. – Колин голос совсем не понравился молодой женщине. – И как ты узнала, куда собирается идти Стебельков?

Анна раскрыла уже рот, чтобы рассказать – и про свой сон, и про эфирного двойника, но заколебалась. И даже не потому, что думала: Коля ей не поверит. Он, несомненно, поверил бы, но слишком многое тогда пришлось бы ему объяснять. Скрябин, однако, истолковал ее молчание по‑другому.

– У тебя есть какой‑то способ связаться со Стебельковым, не так ли? – произнес он мягко – но с явственной горечью. – Ты переговорила с ним, и он поделился с тобой своими планами?

– Коля… – Анна отшатнулась и посмотрела на него непонятно; во всяком случае, сам Николай не понял значения этого взгляда, должно быть, из‑за слабого освещения в комнате.

– Я не просто так спрашиваю. – Он поднялся с кровати, прошелся по комнате. – Если ты вошла в контакт с ним, это может быть очень важно, потому что…

Анна не стала дожидаться, пока он договорит.

– Не доверяешь мне, стало быть? – Коля и не подозревал, что она может говорить таким тоном. – Вероятно, с самого начала не доверял?

Она откинулась на спинку кровати, и вот тут‑то приключилась главная неприятность.

На спинке висели Колины брюки, и резкое Аннино движение сбросило их на пол. Из брючного кармана выкатилась бархатная коробочка. Молодая женщина почти машинально потянулась к ней, подняла ее и раскрыла.

Скрябин ожидал какой угодно реакции на свой подарок, но только не такой. Лицо красавицы вмиг закаменело, губы сжались в одну прямую линию, взгляд застыл, омертвел.

– Это тебе, – сказал Коля – просто потому, что надо было сказать хоть что‑то. – Я думал, они тебе понравятся…

На черном бархате поблескивали сапфировые серьги – изумительно красивые, сделанные в виде цветков вереска.

Анна уронила руку с коробкой на одеяло; казалось, все силы разом покинули ее.

– Когда ты узнал? – спросила она так тихо, что Николай едва расслышал ее.

– Узнал – что? – не понял он.

– Про меня… – Взглядом она почему‑то показала на серьги.

«Она повредилась умом, пока сидела здесь и дожидалась меня, – решил Коля. – А я‑то, я‑то хорош – почему я не догадался послать к ней Азота, сообщить о себе?..»

– Аня… – Он склонился к ней, осторожно коснулся ее руки, попытался заглянуть ей в глаза; но она смотрела куда‑то вбок. – Что‑то не так? Если серьги тебе не нравятся, давай их выбросим. Но я считал – они тебе подойдут под цвет глаз. Ведь у тебя глаза синие, как вереск.

Николай попытался взять ее за подбородок, чтобы всё‑таки поймать ее взгляд, но при слове вереск в Анну будто бес вселился. Она пнула Колю ногами в живот, а когда он, взвыв от боли, повалился на пол, вскочила, и как была – полуголая, в одной только комбинации, которая осталась от прежней жилички этой квартиры, – кинулась ко входной двери.

Скрябин, однако, провел на полу не более секунды. Мгновенно вскочив, он бросился следом за своей обезумевшей возлюбленной и настиг ее, когда она уже поворачивала ключ в замке. Он ухватил ее обеими руками поперек туловища и поволок обратно в комнату; по пути Анна била его локтями и пятками, извивалась и брыкалась, но, по крайней мере, не кричала. И Николай сделал вывод: не так уж она и обезумела, если понимала, что ее крики могут привлечь внимание соседей.

Что‑то потрясло, напугало ее, но что именно – Коля не мог понять.

Бросив Анну на кровать, он накинул на неё одеяло, как на взбесившуюся кошку, и навалился сверху всем своим весом. Женщина разом перестала сопротивляться – решив, очевидно, что не стоит попусту тратить силы.

– Ну, так… – проговорил Коля, слегка задыхаясь. – Предлагаю объясниться.

– Что мне объяснять тебе, если ты сам всё знаешь? – Голос Анны из‑под одеяла звучал глухо. – Или серьги в виде вереска – это случайность?

Коля честно обдумал ее вопрос, потом проговорил осторожно:

– Слово вереск имеет для тебя какой‑то особенный смысл? Может, твои предки были родом из Шотландии?

И тут Анна начала хохотать. Смеялась она так долго, что Николай, плюнув на возможность ее бегства, встал и взял со стола стакан с остывшим чаем. А потом сбросил одеяло с Анниного лица, набрал чаю в рот и прыснул им на свою возлюбленную.

После этого прошло еще около получаса, прежде чем Анна снова смогла по‑человечески разговаривать. И прежде чем она спросила:

– Ты ведь знаешь, как будет по‑немецки вереск, не так ли?

– Знаю, – кивнул Коля. – Die Erika.

Он сказал это так просто, что Анне сделалось безумно стыдно, но – извиниться она решила позже. И задала свой второй вопрос:

– А ты знаешь, что такое Аненербе?

Николай подумал, что она вновь проверяет его на знание немецкого языка.

– Ahnenerbe значит наследие предков, – перевел он.

– Да, перевод верный, – подтвердила Анна.

И начала рассказывать.

9

Она действительно родилась в Москве в 1910 году – как и значилось в ее паспорте. И отец ее в самом деле был профессором древней истории в Московском университете. Только подлинное ее имя было другим: Эрика Анна фон Фок, из семейства обрусевших немецких дворян – вот кто была она на самом деле. Когда Анне (Эрике) исполнилось семь лет, мама подарила ей ко дню рождения сапфировые сережки в виде цветков вереска: как две капли воды похожие на те, которые купил Коля. А когда девочке было восемь, ее мать умерла – во время эпидемии испанки. И в свои девять лет Эрика Анна уехала с отцом в Германию, на родину предков.

Справедливости ради надо заметить: решение профессора не было спонтанным. Отец Эрики – человек уникальных способностей и дарований – что‑то вызнал о своей грядущей судьбе и о судьбе России в целом: получил информацию из особых источников. И – решил судьбу обмануть.

Однако по приезде в Германию, разоренную войной, жизнь девочки и ее отца была такой, что в успешный исход обманного маневра верилось с трудом. Поселившись на юге страны – в Мюнхене, где у них были дальние родственники, – профессор и его дочка не просто бедствовали: они нищенствовали и голодали. Отец девочки для виду искал работу, но, во‑первых, его больше интересовали какие‑то собственные проекты, а, во‑вторых, никакой работы никто ему не предлагал. Было продано всё, что могло быть обращено в деньги, включая сережки – мамин подарок. Родственники, у которых они жили, скрепя сердце давали им кров, но кормить их не могли, даже если б захотели.

К середине 1920 года отец и дочь были на грани голодной смерти, но тут вдруг началась полоса сказочного везения. Профессор на последние деньги отправился путешествовать – осматривать руины какого‑то баварского замка. Дочь он с собой не взял, и девочка решила: отец попросту бросил ее, сбежал. Но она ошиблась.

Через три дня профессор вернулся: в двуколке, запряженной крепким жеребцом, в новом костюме и – с полными карманами денег. Из двуколки он самолично выгрузил два тяжелых ящика, но что было в них – дочке не сказал.

Внезапного богатства им хватило на то, чтобы купить приличный домик неподалеку от Мюнхена, поселиться там и даже нанять прислугу. С этого момента ни голода, ни нужды они более не знали, однако Анна, вспоминая впоследствии приезд в чужую страну, была уверена: самым худшим было не то время, когда они голодали. Куда хуже стало потом – когда они сделались благополучны.

Ее отец с головой ушел в свои так называемые изыскания. Итогом этого стали две вещи. Во‑первых, он практически перестал замечать свою дочь. Во‑вторых, их дом стали посещать бесчисленные гости – люди, пугавшие Анну до такой степени, что она во всякий их приезд боялась высунуть нос из своей комнаты.

Один только человек из новых друзей отца сделался ей симпатичен: немолодой господин по фамилии Хильшер, философ‑метафизик, профессор, как и ее отец. Пожалуй, между ним и девочкой завязалось даже некое подобие дружбы. Дядя Фридрих, как он разрешил себя называть, уделял ей внимания куда больше, чем собственный отец. И даже стал для неё кем‑то вроде домашнего учителя – что было совсем нелишним, с учетом того, что Эрика Анна по приезде в Германию ни одного дня не посещала школу. Правда, учил он ее не только традиционным наукам. То, что отец тщательно скрывал от Анны, дядя Фридрих излагал ей откровенно и с удовольствием. Так что для девочки скоро перестало быть секретом то, чем занимались посещавшие их дом гости. Создание секретного общества по изучению древней германской истории и оккультных традиций арийской расы – вот что было их целью.