Смысл этого взгляда купеческий сын понял только тогда, когда ещё раз оглянулся через плечо.

К алтыновской погребальнице ковыляли с разных сторон уже не просто отдельные рваные силуэты. Восставшие мертвецы сливались в самые настоящие отряды и шли вперёд плотными серыми скоплениями, отбрасывая длинные чёрные тени. Впрочем, света под деревьями погоста оставалось уже так мало, что было ясно: скоро этих теней не станет, а серая рваная масса обретёт чернильную густоту.

«Надо было всё-таки бежать к воротам», – снова подумал Иванушка, но как-то отрешённо. Он точно знал, что не смог бы уйти отсюда, не попытавшись ещё раз добиться правдивых ответов от деда. Если, конечно, в одноглазом согбенном покойнике от его деда хоть что-то ещё оставалось.

– Ванечка! – Зина с силой дёрнула его за рукав рубахи. – Ну, что же ты? Нам надо зайти внутрь!

Только тут купеческий сын сообразил, что он по-прежнему крепко сжимает руку Зины, не позволяя девушке переступить порог. А медлить и вправду было уже никак нельзя.

И, увлекая подругу за собой, Иванушка в два шага преодолел расстояние до отвёрстого проёма, в котором не было двери: она по-прежнему лежала на полу, сразу за порогом.

Кузьма Петрович Алтынов стоял в густой тени сбоку от пустого дверного проёма. И его единственный глаз то ли светился сам по себе, то ли каким-то образом отражал последние солнечные лучи, попадавшие внутрь через витражное окно. Первым побуждением Иванушки было тут же обратиться к деду с прежним вопросом – о своём отце Митрофане Кузьмиче. И любым способом добиться ответа от Кузьмы Алтынова. Да, говорить он явно больше не мог, а жест и вовсе изобразил такой, что и толкование ему давать не хотелось. Однако Иванушка думал, что убедил бы деда начертать для него пару слов своей невероятной рукой – хоть бы даже в пыли на полу. Готов был даже поторговаться с Кузьмой Петровичем – пусть и знал, как опасно того злить.

Но едва они с Зиной переступили порог алтыновского склепа, как следом за ними тотчас устремились из-под деревьев все те рваные силуэты, которые до этого всё-таки держались на расстоянии. И купеческий сын подумал: под открытым небом их всех худо-бедно продолжал сдерживать свет ещё не закатившегося солнца. А здесь, в сумраке каменной погребальницы, эти твари ощутили бы себя куда увереннее, чем снаружи. Вот они все и рванули сюда, тем паче что их добыча сама указала им дорожку.

– Ну уже нет, – прошептал Иванушка почти беззвучно. – Я этим исчадиям – не добыча. И Зина тоже. И Рыжий.

Иванушке показалось, что каким-то образом дед расслышал его слова. Во всяком случае, он обратил на внука взор своего единственного немигающего глаза. И словно бы даже коротко кивнул, соглашаясь с услышанным. Впрочем, в последнем Иванушка не был уверен: в каменном помещении царил слишком густой сумрак. Купеческий сын быстро развернулся, шагнул к пустому дверному проёму и взял свой шестик-махалку наперевес, словно казачью пику. Так же, как он давеча держал чугунный прут с острым наконечником.

– Зина! – теперь он уже говорил в полный голос. – Отходи к дальней стене! И Рыжего возьми с собой! Только под ноги смотри! Там в полу – колодец, не свались в него.

Он успел ещё увидеть, как Зина подхватила на руки Эрика и начала отступать от входа – спиной вперёд, не сводя глаз с него самого. И мимолётно попенял ей за это. Как, спрашивается, она могла бы при таком передвижении смотреть себе под ноги? Но уже в слдующий миг это соображение представилось ему несущественным: в дверном проёме возник силуэт самого быстрого из ходячих мертвецов, который опередил всех своих сотоварищей.

Это был молодой ещё мужик, проживший на свете не более тридцати лет, если судить по тому, что он сохранил целыми все зубы. И умер он явно не своей смертью. Полотняная рубаха, в которой его похоронили, вся обратилась в лохмотья. И сквозь неё отчётливо просматривалась грудь мужика, походившая на изломанную голубиную клетку, коих Иванушка повидал великое множество. Рёбра этого бедолаги были не просто поломаны, а будто перемолоты, как если бы их крушили кувалдой, и провалились внутрь в полудюжине мест. Но главное – на лице мужика только зубы и уцелели. Ни носа, ни каких-либо следов кожи Иванушка на нём не узрел. И тотчас припомнил историю, как года три или четыре тому назад в охваченной огнём избе погиб один из городских пожарных. На него рухнула крыша дома, из которого он пытался вывести его владелицу – старуху, торговавшую на рынке вязаными носками. Загоревшаяся от свечи шерстяная пряжа, которой её дом был набит битком, и вызвала, надо думать, тот пожар. В итоге пожарная команда Живогорска недосчиталась одного из лучших своих служителей, а носки на рынке с тех пор существенно вздорожали – никому не хотелось повторить старухину участь, закупая оптом более дешёвую шерсть.

И вот теперь бывший пожарный, страшно скалясь безносой рожей, прямо через порог простёр к Иванушке руки, которые обгорели так сильно, что даже пребывание под землёй не оказало на них воздействия: они походили на две обуглившиеся головни.

Иванушку аж передёрнуло – и от жалости, и от омерзения одновременно. Однако он отлично понимал: тому человеку, который погиб, пытаясь спасти одинокую бабку, уже нельзя ни помочь, ни навредить. Тот человек отправился туда, куда ему и положено было: в райские кущи. А эта неживая плоть, которую каким-то колдовством вернули к мнимой жизни, уже давным-давно не является тем отважным парнем. Но всё же рука Ивана Алтынова слегка дрогнула, когда он концом своей махалки ткнул погорелого покойника в голову. В результате он задел его череп лишь по касательной, не пробил кость. И руки-головни цапнули воздух на расстоянии меньше ладони от лица Иванушки.

Смутный свет, который сочился сквозь дверной проём, позволил купеческому сыну разглядеть, что ногти на этих руках уцелели – пусть даже почернели и потрескались. И ясно было: ходячий мертвец метил ногтями своему противнику в глаза.

– Ванечка! – закричала у него за спиной Зина. – Там второй!..

Но Иванушка и сам уже видел: следом за бывшим пожарным к порогу алтыновского склепа вихляющей походкой приближался ещё один восставший мертвец. Купеческий сын взмахнул палкой снова – и теперь уже не промазал: прошиб насквозь голову погорелого покойника. И тот упал, как если бы ему подрубили ноги. Однако, падая, он всё ещё продолжал двигаться вперёд. Напрасно купеческий сын попытался отодвинуть пожарного от себя, толкая махалку, застрявшую у того в голове. Шестик просто проскальзывал дальше. И обугленное тело рухнуло через порог прямо на Иванушку: сбило его с ног, придавило к каменному полу.

Купеческому сыну показалось, что на него свалилось сразу несколько мешков с булыжниками. Эта неимоверная тяжесть не позволяла ему не то что пошевелиться – он и дышать-то мог едва-едва. По разумению Иванушки, не могло быть такой тяжести в человеческом теле – ни в живом, ни в мёртвом. Даже если оно, обуглившееся, много лет впитывало подземную влагу. Иванушка дёрнулся раз, другой, пробуя стряхнуть с себя эту адскую тяжесть. А в следующий миг его придавило к полу так, что купеческий сын решил: сейчас его попросту расплющит в лепёшку. Он даже не сразу уразумел, из-за чего это происходит с ним. И понял всё только тогда, когда поверх пробитой головы бывшего пожарного возникла голова другого покойника – вполне себе целая.

Тот второй, о котором предупреждала Зина, моментально начал бы рвать зубами купеческого сына: челюсти восставшего мертвеца равномерно, однообразно клацали прямо над Иванушкиным горлом. Но добраться до него зубастая тварь пока что не могла: ей мешало тело сгоревшего пожарного. И это было хорошо – давало купеческому сыну хотя бы крохотную фору. Однако нехорошо, совсем уж дурно было другое: из-за навалившейся на Иванушку двойной тяжести воздуху в его лёгкие не попадало совсем.

– Дедуля, помоги мне! – прохрипел Иван Алтынов.

И теперь купец-колдун уж точно услышал своего внука: из рукава его чёрного пиджака начала выдвигаться многосуставчатая конечность. Иванушка понял это больше по звуку – уже знакомому ему щёлканью. Видеть своего деда он почти что не мог. И не только из-за сумерек вокруг. Тьма начала накрывать и самого купеческого сына – от удушья и страшного сдавливания. Он хотел было воззвать: «Поторопись, дедуля!» Но понял, что даже на эти два слова дыхания ему не хватит.