Расстояние между Скрябиным и Григорием Ильичом составляло, пожалуй, не более пяти метров; Коле только и оставалось, что уповать на качество театрального грима и на свой экстравагантный костюм. Пока не похоже было, что комиссар госбезопасности его узнал. По крайней мере он продолжал исполнять элементы чернокнижного обряда. Наблюдая за Семеновым, Коля почти позабыл о мертвеце, которого продолжал поддерживать, просунув руки ему под мышки. И оттого чуть было не оплошал.

Юноша понял, что именно сейчас произойдет, только тогда, когда его пальцы сдавило внезапной болью, словно по ним ударили захлопнувшиеся двери трамвая. Он выдернул кисти рук так резко, что на заскорузлых подмышках чекистской гимнастерки остались не только пятна грима, но и кожа, содранная с костяшек Колиных пальцев. Однако ущерб этот можно было считать пустячным. Николай мог бы лишиться пальцев вовсе. Бездыханное тело палача вытянулось в струну от пробившей его судороги, а все мышцы трупа в одно мгновение каменно отвердели.

Анна, глядевшая на процесс с полу, схватила Николая за ногу и прошептала, почти не разжимая губ:

– Держите его, иначе этот всё поймет раньше времени!

Коля снова подхватил злополучный труп – теперь уже держа его за плечи. Откуда рыжеволосая ведьма узнала, что должно произойти дальше – об этом Скрябину думать не захотелось: и без того хватало забот. Труп палача в его руках начал дергаться, извиваться и мотаться из стороны в сторону, как будто его трепал невидимый гигантский бульдог.

Григорий Ильич тем временем перешел к завершающим словам недлинного заклинания и чуть возвысил голос, так что под сводами подвала явственно разнеслось:

– Im Namen fünf Könige…[1]

Подошвы Колиных сапог заскребли по полу: сверхъестественная энергия повлекла мертвеца вперед, навстречу заклинателю. Анна обхватила ноги Скрябина обеими руками, повисла на них, и это позволило затормозить движение кадавра. Но ненадолго. Коля разобрал последние слова заговора (…als waren sie früher![2]), и после этого никакой силы – силы человека – не хватило бы, чтобы удержать на месте убиенного палача.

Рванувшись вперед, мертвец потянул за собой Колю, а с ним и Анну. Юноша разжал руки, выпустил кадавра, но, не удержав равновесия, упал набок. Уже с полу, лежа рядом с Анной, он увидел: убитый палач встал – как лист перед травой – перед Григорием Ильичом. Никто не поддерживал его: он стоял сам; однако Семенов как будто и не придал этому значения. Ухмыляясь, с выражением явного довольства на лице, он глядел на Николая – которого, несомненно, считал в тот момент упокоившимся ходячим покойником.

Сам Скрябин смотрел на обоих чекистов (точнее, на всех троих, если считать облепленного призраком стрелка), и взгляд его выражал сомнение.

– Ну же!.. – шепотом поторопила Анна своего спасителя. – Давайте! Или вы не знаете, что нужно делать?

– Halt sie an![3] – выговорил Коля, стараясь сделать свой голос не совсем своим.

Григорий Ильич вздрогнул и даже слегка переменился в лице, отказываясь верить, что обращенный кадавр (коим он считал Николая Скрябина) способен произносить какие‑то слова. Однако Колин приказ никакого действия не возымел. Застреленный палач продолжал стоять перед Семеновым в той же позе: с вытянутыми вдоль боков руками, с чуть приподнятой головой – словно держал стойку «смирно».

– Что за глупость!.. – вполголоса возмутилась Анна. – Как он их остановит, если они и так никуда не идут? Скажите то, что следует!

И, видя, что спаситель ее всё еще колеблется, она вскочила с пола – легко, словно и не провела почти двух месяцев в тюрьме НКВД, словно и не ее часом ранее вывели на казнь, – и прокричала, взметнув своим возгласом то ли пыль, то ли потусторонний туман над полом серого километра:

– Ermorde sie!

Если кадавр и не знал немецкого языка при жизни, то после своей смерти и чудовищного возврата из неё он понимал по‑немецки очень даже хорошо. И Аннину команду убивать их отправился исполнять тотчас. Шагнув к Григорию Ильичу, он потянулся к своей кобуре (ermorde означало для него одно: расстреливай), но – его пистолет находился теперь у Скрябина. На секунду произошла заминка, и вот тут‑то Григорию Ильичу самое время было что‑нибудь предпринять, как‑то изменить ситуацию в свою пользу. Однако Семенов как будто и не видел кадавра: поверх его плеча он глядел вперед – туда, где поднимался с каменного пола мертвый человек, которого уже тянула за рукав пиджака, увлекая бежать, рыжеволосая ведьма.

Тем временем бывший расстрельщик преодолел затруднение: сорвал с себя портупею вместе с кобурой и, набросив ременную петлю на шею Григория Ильича, с усердием принялся его душить. Только тут Семенов вышел из ступора и попытался подсунуть руку под удавку, оттянуть ее. Ему это почти удалось, но именно – почти: хватка застреленного палача воистину была мертвой. Кадавр и Григорий Ильич начали топтаться на месте, слегка поворачиваясь то в одну сторону, то в другую – словно совершая некий ритуальный танец. Лицо Семенова слегка посинело, но по‑прежнему не утратило своей гладкости.

Призрак, с которым было заключено соглашение насчет звонка жене, как будто ждал окончания обряда. Едва только Анна выкрикнула свое приказание, он отделился от головы второго палача, и тот упал замертво. Впрочем, даже не фантом убил растрельщика: обширный инфаркт разорвал тому сердце. Видевший (и вызвавший) столько смертей сотрудник НКВД не сумел перенести нынешнего потрясения. Пожалуй, он тоже мог бы восстать из мертвых, обращенный Григорием Ильичом, но в тот момент, когда произносились колдовские слова, он был еще жив. Немецкое же заклятье обращало обычных мертвецов в кадавров, и наоборот, а на живых людей не действовало никак.

Анна схватила Скрябина за руку (кожа на его ладонях была основательно содрана), и они побежали, едва поспевая за призраком. Тот чрезвычайно шустро перемещался в воздухе, уводя их прочь от места пересечения двух коридоров. Скрябин всё порывался обернуться и поглядеть, чем закончится схватка Григория Ильича с кадавром, но Анна тянула его за собой, шепча ему в самое ухо:

– Скорее, скорее! Сейчас такое начнется, что чертям в аду тошно станет!

И, будто в подтверждение ее слов, со стороны тира раздался короткий отчаянный вопль, а затем – частые, лишенные всякой системы, выстрелы.

7

Чекист, оставленный в тире для охраны обреченных узников, прислушивался к звукам на «сером километре» и явно нервничал. Он слышал звуки стрельбы, разделенные небольшим промежутком времени, и, по его разумению, беглянка и ее странный спутник должны уже были отправиться на тот свет, а Григорий Ильич и двое других исполнителей – вернуться сюда, к незавершенной «свадьбе». Однако из серого коридора не доносились звуки шагов, и никто не тащил сюда волоком тела двух преступников, нарушивших законную процедуру казни.

Впрочем, эта затяжка была единственной причиной для беспокойства «шафера». Узники, охраняемые им, стояли молча и недвижно, словно происходящее вокруг не имело – да и не могло иметь – к ним никакого отношения. Расстрельщик повернулся лицом к «серому километру» и преспокойно подставлял охраняемым объектам спину. Аннин выкрик в глубине коридора (Ermorde sie!) привлек его внимание, хоть он и не понял смысла немецких слов, и чекист напряженно застыл, глядя в сторону коридора. Помещение тира не осматривал даже для проформы.

Поразительно, но расстрельщика попытался предупредить один из узников.

– Эй, эй! – неуверенно произнес приговоренный: тот самый начальник отдела кадров с фабрики военных и учебных фильмов. – Смотрите‑ка… – И он поднял худую руку, указывая пальцем в сторону ямы с трупами.

Палач повернул голову, и – коротко, по‑собачьи, вскрикнул.

Прерванная экзекуция была второй подряд, и в яме должны были находиться около двух десятков тел. Только теперь они находились уже не в яме: изуродованные, с затылками, разбитыми пулями, сплошь перепачканные кровью и собственным мозгом, они поднялись на ноги и довольно бодро вышагивали в сторону застывшего на месте наркомвнудельца. И впереди всех двигался – почти бежал – бывший профессор МГУ.