– Сволочи… – пробормотал Скрябин и так стиснул кулаки, что ногти оставили на его ладонях багровые полукружья. – Чтоб вам в преисподней другие мертвецы глотки вырвали!..

Он прыгающими руками стал натягивать рубашку обратно на мертвое тело, а Колино воображение рисовало тем временем одну за другой картины – этакий новый Ад Иеронима Босха. Коля видел бездонный провал, заполненный извивающимися телами в форме НКВД; видел бесчисленные фигуры людей в штатском, облепившие наркомвнудельцев; различал, как эти убиенные голыми руками выдирают кадыки своим мучителям, а потом и вовсе разрывают на части их тела. Одного только Скрябин пока не понимал: он и сам находился теперь в преисподней, и самые немыслимые видения имели здесь свойство сбываться.

Когда Николай застегнул, наконец, на мертвеце рубашку и провел рукой по лицу, на его пальцах остались капли влаги; но это не были слезы. Пот стекал у него со лба, и юноша вынужден был то и дело утирать его – точно так же, как это делал летчик Благин перед последним в своей жизни вылетом.

4

– Этот мерзавец что‑то ему передает, – сказал Скрябин и, подойдя к экрану, почти уткнулся в него носом; картинка тотчас перекочевала с белого полотна на Колин затылок, и юноше пришлось отодвинуться в сторону. – Можешь прокрутить еще разок?

Миша, бормоча что‑то себе под нос, остановил киноаппарат и нашел нужный фрагмент ленты. Двумя часами ранее, когда время их практики закончилось, они с Колей умыкнули коробку с пленкой из библиотеки, где киноаппаратуры в наличии не было, и пронесли в лубянский кинозал. Чего им могла стоить такая выходка – об этом Кедрову не хотелось даже думать, но пленку необходимо было просмотреть. Вставив ее в аппарат, Михаил снова запустил стрекочущий механизм.

На экране человек в чекистской форме, со смазанным серым овалом вместо лица, сунул Благину в руку какой‑то светлый предмет правильной формы: то ли квадрат, то ли прямоугольник. Летчик положил его в нагрудный карман.

– Как думаешь, что он мог ему отдать? – спросил Кедров.

– Возможно, блокнот. Или конверт. – Николай во второй раз уткнулся в экран и только теперь заметил одну поразительную вещь, во время первого просмотра прошедшую мимо его глаз.

– И что, по‑твоему, в этом конверте? – продолжал вопрошать Михаил, но Скрябин был так поражен своим открытием, что только огрызнулся:

– Откуда мне знать? Может, порнографические открытки из личной коллекции Ягоды… – (Колин отец как‑то обмолвился, что у наркома внутренних дел таких открыток хранится на квартире несколько тысяч).

И – хоть в любой момент их могли поймать с поличным, хоть самолету на пленке оставалась лишь пара минут существования, – Миша прямо‑таки закис от смеха. Николай в первый момент изумился, не понимая, что с его другом творится, но затем, глядя на Кедрова, и сам принялся смеяться. Друзья хохотали так самозабвенно, что и не заметили, как закончилась пленка в аппарате; лишь равномерный треск поворачивающейся полной бобины привлек их внимание.

Миша остановил аппарат и потянулся уже вытаскивать из него катастрофическую пленку, когда дверь небольшого кинозала распахнулась, и на пороге, подсвечиваемый со спины коридорными лампами, возник мужчина в форме НКВД.

5

Коля толстым слоем нанес грим на лицо, шею и тыльную поверхность обеих рук, придав им синевато‑серый оттенок, а вокруг глаз наложил такие тени, что глазницы стали казаться провалами. Голову он присыпал какой‑то жирной пудрой, так что его черные волосы приобрели вид свалявшихся седых косм. И, наконец, от затылка он прочертил по направлению к шее извилистую красно‑бурую полосу, началом которой служил аккуратный круг диаметром сантиметра в два: цвета пережаренного мяса и как будто покрытый какой‑то коркой.

Гимнастерку НКВД юноша снял и прямо на майку напялил пиджак, позаимствованный у мертвеца. Но никакую другую одежду расстрелянного брать не стал. Вместо этого Коля надел вывернутые на изнанку (чтобы не видны были лампасы) форменные бриджи, выпустил их поверх голенищ сапог, а сами сапоги как можно гуще присыпал – вместо пыли – театральной пудрой.

Приобрел ли Коля сходство с расстрелянным узником – сказать трудно, но что он перестал походить на самого себя – это точно.

Коридор, где он очутился, выйдя из секретного хода, был темен и пуст; один только луч Колиного фонарика мерцал желтоватым светом. Выходя из секретной двери, юноша аккуратно прикрыл ее, и она (фрагмент стены) встала на место мягко, словно была снабжена пневматическим доводчиком. Никто, включая самого Скрябина, в жизни не догадался бы, что эта стена – не совсем стена. Чтобы не заплутать, возвращаясь той же дорогой, Коля щедро присыпал пол возле двери гримировальной пудрой. По виду она была неотличима от обычной известковой пыли.

Скрябин шел, поторапливаясь; до события оставалось никак не менее часа, но Коле требовались дополнительные приготовления прямо на месте. Юноша то и дело сверялся с начерченным на ладонях планом помещения и, наверное, именно из‑за этого вдруг споткнулся (на ровном месте, словно нога его зацепилась за воздух), и выронил фонарь, который при падении погас. Практикант НКВД остался в полной темноте.

Опустившись на колени, он принялся шарить по полу руками, но вместо металлического корпуса фонарика натолкнулся вдруг на что‑то совсем другое: студенистое и холодное. Коля тотчас отдернул руку, но субстанция последовала за его ладонью, будто вцепилась в нее.

– Эй, здесь кто‑то есть? – громко произнес Скрябин.

И в ответ его наплывом окатили чужие голоса: гулкие и бесчисленные. Открытие: что в подземном коридоре он вовсе не один – застало Колю врасплох, но для него это уже не было чем‑то диковинным: начиная с недавних пор, внезапные неприятные происшествия случались с ним систематически.

6

Лица́ того, кто стоял в дверях кинозала, ни Скрябин, ни Кедров разглядеть не могли, но оба мгновенно уверились, что к ним нагрянул киношный даритель – Григорий Ильич Семенов. Воздух в кинозале сделался вдруг тугим, как резиновый мяч, и для того, чтобы продолжать дышать, друзьям пришлось как следует постараться. Почти не думая о том, что он делает, Коля дотянулся взглядом до кнопки электрического выключателя, располагавшегося справа от двери и хорошо различимого теперь, когда из коридора на него падал свет. А затем надавил на эту кнопку.

Свет в помещении тотчас загорелся, так что мужчина в дверях от неожиданности прикрыл лицо ладонью. И только тут заговорил.

– Вы что тут делаете? – спросил гость – голосом совсем даже не зловещим, обычным начальственным баском, произнося слова чуть врастяжку. – Кто вам разрешил находиться здесь вечером? И чего вы так ржали?

Никакого внимания на то, что свет в кинозале зажегся сам собою, мужчина не обратил. Он шагнул через порог, и друзья увидели наркомвнудельца, на рукаве которого краснела повязка дежурного. Был это, конечно же, не Григорий Ильич, но – тоже Колин знакомец: Дутлов, так и не поймавший Скрябина на фабрике военных и учебных фильмов. По счастью, давешнего самозванца он не опознал.

– Мы… кино смотрели… – пробормотал Николай, молясь, чтоб голос его выражал смущение. – Вот… – Он указал на коробку с пленкой, про запас захваченную с собой. – «Летчики»… Новый фильм режиссера Райзмана. В главной роли – Борис Щукин. Очень хорошее кино…

Минуту спустя дежурный НКВД вел Скрябина и Кедрова за собой, держа под мышкой «Летчиков».

– Еще один такой сеанс, – орал он, – и вы оба из своего университета вылетите пробками… Кино они смотрели!.. Вам что здесь – кинотеатр «Иллюзион»?..

В промежутках между фразами он добавлял иносказательные слова и выражения, но студенты МГУ даже и не думали на него обижаться: вел‑то их Дутлов не в кутузку, а всего лишь к выходу из здания.

Едва друзья оказались на улице, Миша повернулся к Николаю:

– Та пленка, она осталась в киноаппарате… – Мишино лицо казалось в темноте белым, как брикет мороженого. – Что, если он ее найдет?