Иванушка решил: о законах космогонии он подумает позже. Когда найдёт (кричащую девушку) Зину и сможет ей помочь. Если, конечно, сумеет помочь. Не опоздает. Не увидит, что она его помощи не дождалась, как не дождался его отец, исчезнувший невесть куда.

Однако уже в саженях двадцати от ворот купеческий сын вдруг запнулся о траву и чуть было не упал. Он разглядел, кто поджидает его возле выхода с погоста.

Сперва он решил: у него двоится в глазах. А предзакатный свет – неестественно долгий – играет с ним шутки. Так что ему мнится не только то, что он видит у ворот сразу двух девиц с лицом Зины Тихомировой, но ещё и кажется, будто эти девицы одеты в платья разных цветов: одна – в белое, другая – в лазоревое, замеченное им издали.

Но потом Иванушка увидел Эрика. Котофей застыл возле его левой ноги, весь подобрался, напряг спину, распушил подрагивающий хвост. И по тому, как поворачивалась вправо-влево круглая кошачья башка, было ясно: Рыжий переводит взгляд с одной девицы на другую. «С одной Зины на другую», – мелькнуло у Иванушки в голове. И купеческий сын едва удержался от того, чтобы разразиться мелким, дёрганым смешком. Он переживал, дождётся ли его Зина, и вот – его дождались сразу две Зины!

И тут он снова увидел своего деда.

Каким-то невероятным образом согбенная фигура Кузьмы Алтынова оказалась впереди Иванушки, а тот и не заметил, как восставший мертвец его обогнал! И сейчас эта фигура в полуистлевшем чёрном костюме продолжала двигаться вперёд. Причём казалось, что Кузьма Петрович не ковыляет по земле, как можно было бы ожидать в его теперешнем состоянии, а парит над ней. И направляется он к двум девичьим фигурам в платьях разного цвета.

При этом обе Зины – и лазоревая, и белая – начали отступать друг от дружки. Вместе с Кузьмой Алтыновым они образовали неправильный треугольник с расходящимися вершинами. Иванушка пытался следить взглядом за каждой из них одновременно, да тут ещё Эрик издал свой боевой клич: ва-а-о-у-у-у-в-в! И это отвлекло купеческого сына от самого главного в открывавшейся ему картине. Но потом он всё-таки разглядел, в чём состояла разница между Зиной в белом и Зиной в лазоревом. А когда разглядел, в ушах у него застучала кровь, и всё тело его с такой силой пробила дрожь, что шестик с белой тряпицей на конце заходил ходуном у него в руках.

У девушки в белом платье лицо имело цвет пергаментной бумаги, вроде той, на какую раскладывали халву в алтыновских кондитерских лавках. Черты пергаментного лица застыли в гримасе гнева и отчаяния. А рот – с истончившимися серыми губами – был слегка приоткрыт, словно его обладательница только что кричала. Или собиралась зайтись криком. Руки этой страшной Зининой копии висели плетьми вдоль туловища. А ноги двигались еле-еле, хоть она явно пыталась отойти подальше от своей близняшки и оказаться подле Иванушки. Она запиналась при каждом шаге так, как если бы тонула в снегу.

А вот у девушки в лазоревом платье лицо выглядело совершенно иначе. Было оно с нежным румянцем на округлых щеках, с ярко-алыми губами. Именно так лицу Зины и следовало выглядеть. Вот только и с этой девицей было не всё ладно. Она простёрла к Иванушке руку, от которой на землю легла очередная длиннющая тень. И даже неяркое солнце бесконечного заката не смогло скрыть очевидной вещи: у этой Зины рука наличествовала только одна.

Валерьян Эзопов ещё тогда вытащил серебряные часы из кармана сюртука, принадлежавшего его двоюродному брату, когда вернулся из своего утреннего похода. И, уж конечно, сделал он это не потому, что намеревался Ивана-дурака обокрасть.

Поначалу Валерьян сомневался: а стоит ли ему вообще пускать в ход этот трюк, описание коего он вычитал всё в той же книге с красной обложкой. Но потом решил: окончательно сбить с толку двоюродного братца будет совсем не лишним. Равно как и ту барышню, Зину, в которую он, Валерьян, едва не влюбился. Да и сказать – была она чудо как хороша! Однако Валерьян мог бы и не обратить внимания на какую-то поповскую дочку, если бы не углядел, как смотрит на неё Иван. Вот поди ж ты – дурак дураком, а разобрался, какая чудо-конфетка ему попалась! Поначалу Валерьян только потому и начал приударять за Зиной, чтобы досадить кузену. Но вот потом… Потом…

Впрочем, Валерьян тут же эти мысли от себя прогнал. Сейчас, когда он пытался воплотить свой комплот, поповская дочка могла бы стать только досадной помехой. Неизвестно, что она учудит, если вздумает помогать другу детства. А главное – как ни трудно было Валерьяну это признавать, – он понятия не имел, что может сделать сам Иван ради своей несостоявшейся невесты. Не понимал он своего кузена, не мог уловить ход его мыслей, даже если они в его вихрастой голове порой и возникали. Ведь не могли же все его помыслы быть обращены только на голубей! Так что следовало подстраховаться.

Валерьян снова стоял в той комнатке с обтёрханным шифоньером, где давеча переодевался в свою собственную одежду, скинув ту, что принадлежала Ивану. И в который уже раз переводил стрелки на серебряных карманных часах двоюродного братца – наверняка их ему подарил отец! Он для своего сынка ничего не жалел. В том-то и состояла первопричина всего, что происходило теперь. Валерьян знал со слов своей матери: Митрофан Кузьмич подумывает о том, не передать ли бразды правления семейным делом в руки Валерьяну. Разумеется, после его, Митрофана Кузьмича, кончины. Не раньше. И при условии, что львиная доля фамильного состояния, выраженного в денежном эквиваленте, отойдёт Ивану – главному наследнику.

Когда мать сообщила об этом Валерьяну, тот пришёл в такое неистовство, что чуть было не испортил всё. Хотел бежать к дяде и прямо ему заявить: наёмным приказчиком он при Иване не будет никогда! Пусть даже и главным приказчиком. Но потом опамятовался. Сделал вид, что ничего не знает о намерениях дяди. Продолжил перед ним подхалимствовать. И взялся наконец всерьёз за изучение гримуара в красной обложке.

В этой книге, купленной за немыслимые деньги, Валерьян и отыскал заклинание, которое он шептал теперь, возясь с серебряными часами. Конечно, никакой гримуар не позволил бы ему управлять течением времени. Однако создать иллюзию, будто оно становится водоворотом или перескакивает через речные пороги, он, Валерьян Эзопов, пожалуй что, мог. Это было ему под силу.

Кузьма Алтынов всё ещё плыл над землёй в сторону двух девиц в разных платьях. А Эрик Рыжий всё ещё издавал утробные завыванья, зыркая жёлтыми глазищами то на Зину в белом, то на Зину в лазоревом. И тут однорукая девушка в лазоревом платье заговорила.

– Вот видишь, Ванечка, – произнесла она, продолжая тянуть к Иванушке свою единственную руку – левую, – что эта тварь со мной сделала?

Голос девицы в лазоревом звучал жалобно, даже со слезливой ноткой. И по всем признакам это был голос Зины Тихомировой. Вот только поповская дочка никогда с такой интонацией не говорила. В уездном Живогорске театра не было, однако он имелся в губернском городе, где Иванушка много раз бывал с отцом. И в тамошнем театре он слышал такую интонацию у некоторых актёров на сцене. Не самых лучших актёров – понять это можно было, и не имея семи пядей во лбу.

– Зина? – Иванушка произнёс это имя, но смотрел он при этом на девушку в белом, а не в лазоревом. – Это ты? Скажи что-нибудь!

Другая Зина – с пергаментным лицом – ничего не ответила. Но её тонкие серые губы слегка дрогнули – то ли в усмешке, то ли в страдальческой гримасе. А вот лазоревая – та произнесла слезливо:

– Она руки меня лишила! Разве ты не видишь? Отгрызла мне её, тварь поганая! Убей её! Пробей ей голову своей палкой!

Она сделала ещё один шажок к Иванушке и теперь подняла то, что осталось от её правой руки. В пройме рукава лазоревого платья шевельнулся кургузый обрубок – купеческий сын понял это по очертаниям.

Слава богу, шёлковый рукав не позволял увидеть воочию, во что девичья рука превратилась. Но и без того Иванушка застыл, будто парализованный, и забыл дышать. Такого ужаса он не испытывал даже в детстве, когда на него с трёх сторон наскакивали бродячие псы с оскаленными клыками.