«Да и дедуля твой – явно не такой покойник, как все здешние…» – успел подумать Иван. И тут рядом с кошачьей головой снова возникла согбенная тень Кузьмы Алтынова. Иванушкин дед больше не склонял лицо над створом колодца – слава богу, что не склонял! Вместо этого он медленным, но уверенным жестом показал Ивану: отстранись!

Иванушка отплыл к противоположному изгибу колодезной стенки, неловко подгребая онемевшими руками и ногами. И его дед тут же кинул что-то вниз.

То есть это Иванушка в первый момент решил, что его восставший из мёртвых дед кинул что-то – какой-то канат с утяжелением на конце. Вроде тех, какие купеческий сын видел как-то раз на представлении в губернском цирке. Вот только никакой это оказался не канат. Да и откуда ему было взяться тут – в алтыновской усыпальнице? Вниз, к самой воде, выметнулась рука – неимоверно удлинившаяся конечность Кузьмы Петровича Алтынова. Её покрывала такая же тёмно-коричневая, эфиопская кожа, что и лицо Иванушкиного дедули. И на этой руке обнаружилось столько локтевых изгибов, что Иванушка мгновенно сбился, когда попробовал их сосчитать. Причём сгибались они в разных направлениях и под неодинаковыми углами, словно это было чудовищное подобие портняжного метра. А то, что Иван Алтынов принял за утяжеление на конце каната, оказалось сжатой в кулак ладонью его деда.

Иванушка услышал, как наверху тревожно замяукал Эрик. Котофею тоже явно пришлось не по душе то, что он увидел. Однако абрис кошачьей головы от края колодца не пропал: Рыжий никуда не ушёл – ждал, что будет происходить дальше с его хозяином.

– Дедуля, – прошептал Иванушка едва слышно, – да кем же ты был на самом деле?..

Если к отцу Иван Алтынов обращался на «вы», то деду говорил в детстве «ты»: был ещё слишком мал, чтобы поступать иначе. И теперь ему даже в голову не пришло переменить обращение.

Зато он тут же сам себя одёрнул: почему это – был? Вот же его дед, здесь и сейчас – не был, а есть! И рука его медленно разжимается, изгибается в предпоследнем локте и простирается прямо к внуку Ванятке!

Непроизвольно Иванушка дёрнулся, пытаясь увернуться, но только ударился спиной о каменную стену колодца. А затем рука его деда намертво вцепилась в ворот Иванушкиной рубахи, промокшей насквозь, но остававшейся весьма прочной. По крайней мере, когда купеческий сын дёрнулся во второй раз, нитки в вороте затрещали, однако не порвались. И рука деда потянула его вверх.

Зина ожидала чего угодно: что возле ворот Духовского погоста будут снова толпиться умирашки, что они вырвались наружу, даже что они уже бредут в сторону домов на Губернской улице. Но всё оказалось совсем не так. В розоватом предзакатном свете поповская дочка узрела возле ворот лишь одну фигуру – женскую. И эта однорукая (кукла) женщина была облачена в шёлковое платье лазоревого цвета.

Зина споткнулась на бегу и упала, едва успев выставить перед собой руки. Если б не это, она точно пропахала бы носом грунтовую дорогу перед воротами. При падении поповская дочка содрала кожу на обеих ладонях, и левая её рука мгновенно отозвалась саднящей болью. Зато правая вообще не дала о себе знать. Зина поняла, что и эту руку поранила, но совершенно не ощутила полученной раны.

При падении Зина выронила куклу с раздавленной головой, и та упала, так что её лазоревое платье разметалось по пыльной дороге наподобие крыльев бабочки-махаона. Вывалилась у Зины из-под мышки и кукла – добрый молодец, изображавшая Ванечку. И эта вторая кукла, мокрая насквозь, осталась лежать там, где и упала. В отличие от лазоревой.

Однорукая, наполовину расплющенная кукла в шёлковом платье начала вдруг биться в конвульсиях на земле, как припадочная баба из соседнего с Зининым дома. А потом перекатилась на бок, на живот и снова на спину. Повторила это ещё раз. И ещё. И таким вот манером – крутясь быстро и беспрерывно – устремилась к чугунным воротам.

Зина даже не попробовала встать, погнаться за жуткой игрушкой и остановить её. Девушке это просто не пришло в голову. Лёжа на грунтовой дороге, поповская дочка лишь следила, не отрываясь, за перемещением лазоревой. Точнее, за перемещениями обеих тварей в лазоревых платьях. Поскольку большая тоже не осталась на месте – заковыляла навстречу своей кукольной копии.

И, когда они обе очутились возле чугунных створок ворот, кукла с раздавленной головой подскочила вверх, словно её подбросила пружина. А её большая копия просунула голову между чугунными прутьями и раззявила рот.

Только тут Зина уловила разницу между двумя однорукими тварями. В отличие от маленькой, большая имела лик совсем даже не кукольный. У неё лицо было вполне человеческим, хотя и лишённым всяких признаков жизни. И черты его были поповской дочке прекрасно знакомы. Да что там: она знала их лучше, чем чьи-либо ещё на всём свете! У большой твари было лицо самой Зины.

Поповская дочка хотела закричать – криком развеять наваждение. Но внезапно ощутила, что её рот наполнила слюна, как если бы девушка увидела на дереве свежайший фрукт. И ей загорелось во что бы то ни стало его испробовать. А в следующий миг кукла с раздавленной головой влетела, словно бабочка в сачок, в раскрытый рот Зининой двойницы, который тут же и захлопнулся.

Секунду или две Зина не могла дышать, как если бы подавилась громадным куском полусырого мяса. Но затем, собрав все свои силы, поповская дочка сделала глотательное движение – и комок проскочил из её горла дальше, вниз. А её двойница в лазоревом платье высунула кончик языка, облизнула губы, поглядела из-за ворот прямо в глаза поповской дочке и улыбнулась ей.

Вот тут-то Зина и закричала.

Коричневая эфиопская рука тянула Иванушку вверх, то и дело ударяясь многочисленными локтями о стенки колодца. И при каждом таком ударе купеческого сына мотало взад-вперёд, как если бы он снова стал Ваняткой на белой лошадке. Сама коричневая рука при этом словно бы укорачивалась. И до Иванушки долетали сухие, щёлкающие звуки, которые он слышал, даже невзирая на свои раскачивания в колодце. Купеческий сын решил: каждый щелчок означает, что очередной локоть длиннющей руки втягивается обратно – в мёртвое тело Кузьмы Петровича.

От этой мысли у Иванушки горло ожгло кислотой, исторгшейся из желудка. И купеческий сын сплюнул прямо в воду кислую, как незрелое яблоко, слюну, наполнившую его рот. Но мысль эта явно была верной. Он по-прежнему видел над колодцем согбенную тень. А деду нужно было куда-то девать свою руку, поднимавшую внука, не сходя при этом с места.

Рука тянула Ивана Алтынова небыстро. Но вот голова и плечи Иванушки поднялись над краем колодца. И купеческий сын мгновенно за этот край ухватился, перевалился наружу. А в следующий миг дед отпустил его ворот. Раздалось ещё два сухих щелчка, и рука Кузьмы Петровича Алтынова полностью спряталась в его чёрном рукаве – снова стала обычной длины.

Иванушка кое-как выполз из колодца, встал на четвереньки, выплюнул ещё одну порцию кислоты, теперь – прямо на пол, а потом поднялся на ноги. Вода стекала с него потоками, и Эрик отпрянул от хозяина в сторону – явно не желал замочить лапы. А вот Иванушкин дед с места не сдвинулся – только запрокинул лицо, чтобы скрюченная спина не мешала ему смотреть на внука.

– Дедуля… – произнёс Иванушка и закашлялся – в горле у него адски першило, – но потом всё-таки продолжил: – Спасибо тебе, дедуля, что вытащил меня! Но не мог бы ты подать мне знак – намекнуть, где сейчас…

Однако договорить купеческий сын не успел: до его ушей долетел протяжный и безнадёжный девичий крик. И был он таким громким и пронзительным, что Эрик, услышав его, от неожиданности подпрыгнул, а потом крутанулся на месте. Да так стремительно, что белый браслет на его левой задней лапе словно бы прочертил молнию перед глазами Иванушки.

Мгновенно позабыв про деда, Иван Алтынов метнулся к лишённому двери выходу из фамильной усыпальницы. И выскочил наружу, даже не оглядевшись по сторонам. Если бы сюда вернулись живые мертвецы, которых Иванушка давеча отогнал, его вряд ли спасло бы то, что по пятам за ним рысью бежал Эрик. Иванушка заметил котофея, когда тот коротко мяукнул – без предостережения, просто извещая о своём присутствии. По счастью, дорога оказалась свободна. И купеческий сын помчал к воротам погоста, со стороны которых продолжали долетать крики.