Над серым каменным полом виднелся только пушистый кошачий хвост, который словно бы произрастал из камня наподобие диковинного рыжего цветка. А сам Эрик будто сквозь землю – точнее, сквозь пол – провалился.

Иванушка распрямился, сунул ножик в карман заплатанных штанов и шагнул к этому хвосту-цветку, уже рисуя себе всяческие ужасы, как его котофея растерзали мертвяки. Но тотчас рассмеялся: так просто всё разъяснилось! Эрика не разорвали на части, оставив от него один только хвост, как опасался его хозяин. Кот всего-навсего спустился в круглое углубление, которое обнаружилось в полу фамильного алтыновского склепа, хоть Иванушка никогда прежде этого углубления не видел. И теперь, свесив башку, Рыжий неотрывно разглядывал что-то внизу.

Иванушка подошёл, глянул вниз – и прошептал:

– Так вот как батюшка отсюда выбрался!

Рыжий кот притулился возле колодца, в стену которого были вбиты железные ступени-скобы, уводившие под пол. Ах, если бы иметь при себе фонарь – осветить этот сумрак, царивший в глубине!

– Батюшка! – крикнул Иван Алтынов, и звук его голоса отразился от колодезных стен. – Вы меня слышите?

Никто не отозвался.

Иван глянул через плечо на снесённую дверь – он мог бы вернуть её на место, но не знал, есть ли у него время для этого. А ну как его отцу нужна помощь немедленно – прямо сейчас? Купеческий сын подошёл к краю колодца, отстранил с дороги кота – тот отодвинулся с неохотой, будто прилип к своему месту – и полез по скобам-ступеням вниз.

Впрочем, по лестнице он преодолел аршина три – не больше. Одна из ступенек под его рукой вдруг обломилась, и спиной вперёд купеческий сын полетел в колодезную черноту. И Рыжий, явно увидевший это, издал протяжный вопль.

«Ну, вот и всё…» – успел подумать Иванушка.

Он приготовился к страшному удару, который сокрушит его спинной хребет и, скорее всего, убьёт на месте. Купеческий сын отчего-то был уверен: колодец этот сухой. Не колодец в действительности, а вход в некую подземную штольню. А иначе как его отец смог бы выбраться отсюда при помощи этого сооружения?

Однако Иван Алтынов ошибся.

Зина бежала по Губернской улице, и на сей раз её несказанно радовало, что ни одного человека ей не попадалось на глаза. Потому как и её саму никто не видел. Хотя выглядела она всё-таки не настолько плохо, как это могло быть после чудовищного происшествия с куклой.

Давеча, когда Зина услышала бабкино предостережение, произошло и ещё кое-что. Пятна крови, которые только что испещряли подол и рукава Зининого платья, вдруг сами собой пропали – словно бы испарились. Равно как исчезла кровь и с носового платка, которым поповская дочка перетянула свою руку. А когда девушка сняла повязку, то даже ойкнула от удивления: ни малейшего следа от укуса «лазоревой» на её запястье не осталось.

Зина, пожалуй что, запрыгала бы от радости при виде всего этого. Но кое-что удержало её. И было это не одно лишь Агриппинино предупреждение. Следов-то от укуса на Зининой руке больше не просматривалось, вот только оледенение никуда не ушло. Свою правую руку девушка едва чувствовала. И ещё – это была мелочь, но очень уж скверная: на лазоревом шёлковом платье раздавленной куклы по-прежнему пунцовели мелкие пятнышки. Почему-то с кукольного платья Зинина кровь не пропала.

И вот теперь Зина поспешала к чугунной ограде Духовского погоста, сжимая в левой, не оледеневшей, руке эту самую куклу: однорукую, в окровавленном платье. А под мышкой несла другую – ту, что изображала Ванечку.

Девушка так плотно прижимала вторую куклу к телу, что решила: тряпичный Иван весь напитался её по́том, так что промок насквозь. Эта мысль девушку смутила – как будто купеческий сын и правду утыкался носом в её мокрую подмышку. Зина приостановилась и кое-как, с трудом удерживая одной рукой лазоревую, вытащила из-под мышки кукольного добра молодца.

Вот только промок тряпичный Ванечка вовсе не от Зининого пота. С него текла самая настоящая вода. Прямо-таки – лилась потоками.

Иванушка точно знал, что звать на помощь бессмысленно. Никто не услышит его. И всё равно он почти сорвал себе горло, выкрикивая раз за разом:

– Эй! Сюда! Кто-нибудь! Я внизу, в воде! Бросьте мне верёвку! Пожалуйста. – А потом прибавлял то, чего в таком месте уж точно произносить не следовало: – Есть тут кто живой?..

Но только Эрик отвечал ему отчаянными воплями. И так продолжалось битый час. Хотя, быть может, и не час вовсе, а всего-то минут двадцать. Или, напротив, целых три часа. Когда купеческий сын упал в колодец, то почти тотчас утратил всякое представление о времени. Возможно, отчасти из-за испытанного удивления: Иванушка не рухнул спиной на камни или на землю, а плюхнулся в воду. Колодец всё-таки оказался наполненным, не сухим.

У Ивана Алтынова в кармане сюртука лежали часы, однако сюртук его остался дома. А в той одежде, в какой он ходил на голубятню, часы поместить было некуда. Да и, будь они даже у него при себе, извлечь их купеческий сын не сумел бы. Чтобы худо-бедно держаться на плаву, ему требовались обе руки. И вряд ли часы его продолжали бы ходить – здесь, в воде.

Но кое-что Иванушка знал о времени наверняка: приближался закат. И он поминутно вскидывал голову – всматривался в пространство над колодезным срубом. Впрочем, каким уж там срубом! Это слово он мысленно употребил исключительно по привычке. А ничего хоть сколько-нибудь привычного не было в том месте, где его угораздило очутиться.

– Я как мушка в сосновой смоле, – прошептал Иванушка; даже на этой тихой фразе голос его ушёл в хрип, но он всё-таки прибавил, осенённый внезапным наитием: – Я с самого начала был как эта мушка.

Он опустил глаза – посмотрел туда, где саженях в трёх под ним виднелось колодезное дно. Вода выглядела почти чёрной, но при этом оставалась на удивление прозрачной. Увы, она не скрывала ничего, что покоилось на дне. А у Иванушки не хватало силы воли перестать туда смотреть. А уж он вроде бы повидал сегодня предостаточно всякого этакого! И странным казалось, что это новое зрелище так смущает и притягивает его. Однако остальные сегодняшние мертвяки выглядели хоть и жутко, но довольно-таки обыденно. А теперешнее зрелище Иванушка определил для себя звучным и пугающим словом, которое он слышал от своего домашнего учителя: макабрическое. И зрелище это поражало воображение сильнее, чем недавние встречи с ходячими покойниками.

Удивительное дело: в колодце совершенно не ощущалось запаха, который должен был сопутствовать такому его содержимому. И купеческий сын подумал даже: а и вправду ли все это является именно тем, чем кажется? Может, какой-то шутник-гимназист украл бутафорские скелеты из кабинета естествознания и утопил в колодце? Или это был реквизит для какой-нибудь театральной постановки?

Конечно, никаких театров было днём с огнём не сыскать здесь – в уездном Живогорске. Но такими мыслями Иван Алтынов пытался вернуть себе хотя бы часть хладнокровия до того, как зайдёт солнце. Ведь как обидно и несправедливо было здесь умирать – сейчас, когда он только-только осознал себя настоящего. А главное – когда он понял наконец-то, что любит Зину. И что Зина, возможно, любит его.

И купеческий сын, набрав полную грудь воздуха, нырнул. А когда вынырнул, под мышкой у него было зажато нечто, напоминавшее бамбуковую палку. Хотя, конечно, палкой это отнюдь не являлось.

Кое-как подгребая одной рукой, Иванушка ухватил эту непалку за более тонкий конец, а другим принялся стучать по стенке колодца, снова начав звать на помощь. И, будь этот колодец деревянным, звук, быть может, и разносился бы на некоторое расстояние. Да вот беда: колодец сложили из камня. И звуки ударов выходили короткими и глухими, как потрескивания поленьев в очаге.

А потом вдруг сердце у Иванушки зашлось от радости: он увидел, как на край колодца легла чья-то тень.

– Эй! – снова завопил купеческий сын – откуда только голос взялся! – Посмотрите вниз! Я упал в воду!