— Вы так же в точности ползли и к тому, кто надел на вас этот перстень в первый раз, — проговорил Иван: в голосе его, пожалуй, слышались нотки сочувствия. — И он заставил вас участвовать в той охоте… Хотел бы я знать, кто это был!

— А вот я, — проговорила Зина твёрдо, — хотела бы знать, где сейчас мой папенька. И, раз уж волкулак обязан тебе служить, Ванечка, то будь добр, прикажи ему: пусть он отведёт нас к нему! И поскорее! Мы не знаем, сколько времени он пробудет в покорном состоянии.

Доктор Парнасов был готов поклясться, что каменные стены алтыновского склепа надвигаются на него с четырёх сторон. А сверху ещё и крыша начинает усиленно давить. Ноги у него подкашивались, а перед глазами плыли чёрные пятна. Поначалу — когда седовласый господин, прирастивший себе утраченную руку, только-только превратился в волка — Павел Антонович ещё сохранял присутствие духа. И даже выхватил из своего саквояжа пузырек с нитратом серебра, собираясь пустить его в ход. Однако Иван Алтынов явно заметил его движение краем глаза, поскольку повернулся к нему и коротко качнул головой: дескать, не нужно ничего предпринимать. А потом опустился на одно колено, сжал волчью морду обеими руками и начал что-то говорить волкулаку: спокойно и увещевательно.

Вот это-то спокойствие, которое демонстрировал купеческий сын, и доконало эскулапа. А ещё — странное сострадание, с которым на жуткого чёрного зверя смотрела юная невеста Ивана. Господин Алтынов не успел представить её Парнасову, но сказал по дороге сюда: она — Зинаида Тихомирова, дочка протоиерея, пропавшего на днях. И всё, что они собирались сегодня сделать, нацелено было на то, чтобы Зининого отца отыскать.

Только вот — доктор тогда и понятия не имел, что будет в себя включать это всё. И сейчас в ушах у него стоял такой звон, что ему не удавалось разобрать ни одного слова из тех, какие Иван говорил волку. Но Павлу Антоновичу и без того стало абсолютно ясно: Иван Алтынов — такой же, как его дед. Не в смысле — богач и причудник; хотя и это, конечно, тоже. А в смысле: колдун, возможности которого могут устрашить не меньше, чем нашествие оборотней на город Живогорск.

И с этим колдуном — молодым да ранним, — он, доктор Парнасов оказался заперт теперь в каменном мешке посреди старого кладбища. Тогда как снаружи караулили другие волкулаки — помимо этого: чёрного с проседью. И свистел в кронах деревьев невесть откуда взявшийся ураган. Так что в выбитое окно, сквозь которое внутрь пробивался тусклый свет, то и дело заносило сухие листья, мелкие ветки и даже пучки травы, каким-то образом вырванные с корнем из земли.

Но затем произошла вещь настолько удивительная, что даже панический страх, который обуял доктора, немного отступил. Барышня Тихомирова поначалу просто наблюдала, как её жених разговаривает с припавшим к полу волком. А потом вдруг присела рядом, протянула левую руку (в правой она сжимала пистолет!), и несколько раз провела пальцами по широкому черному лбу зубастой твари. И в жесте этом было столько искреннего участия, что эскулап заподозрил: а уж не повернулась ли умом невеста Ивана Алтынова?

Однако обдумать вероятность этого Павел Антонович не успел. Купеческий сын поднял с полу какой-то длинный черный прут, явно — чугунный, лежавший до этого у стены и доктором не замеченный. А затем встал в полный рост и повернулся к Парнасову, проговорив:

— Давайте сюда, сударь, тот нитрат серебра, который вы принесли!

Иван Алтынов хорошо помнил: во время своего прежнего посещения фамильного склепа он оставил здесь чугунный прут из кладбищенской ограды. Но не ожидал, что тот чуть ли не сам прыгнет ему в руки, едва только он о нём подумает.

Впрочем, подумал-то он о нём ещё раньше — когда вознамерился обработать острие этой импровизированной пики нитратом серебра. Соорудить какое-никакое оружие против оборотней. И, похоже, оно обещало оказаться действенным: чёрный волкулак, в которого обратился Николай Павлович Полугарский, попятился к самой двери, когда Парнасов передал Ивану пузырёк с белесым содержимым.

Зина подалась за седоватым волком следом и зашептала ему что-то успокоительное. Девушка словно бы позабыла о том, как это существо всего несколько дней назад преследовало их в Духовом лесу — в компании двух других волкулаков. Иван был далёк от мысли, что его невеста просто хочет задобрить оборотня — дабы тот гарантировано помог отыскать её папеньку. Да и пистолета, заряженного серебряной пулей, девушка не выпускала. Но, похоже, она что-то такое поняла насчёт оборотничества Николая Павловича. И прониклась к нему если не доверием, то чувством жалости.

А доктор Парнасов, глядя на то, как Иван посыпает кристаллами ляписа наконечник чугунной пики, только головой покачал:

— Неужто ты рассчитываете, Иван Митрофанович, справиться при помощи этого гладиаторского оружия со всеми здешними оборотнями? А ежели они кинуться на вас все разом? Или вы рассчитываете: ваш прирученный волкулак станет вам помогать? — И он указал на чёрного волка, который продолжал опасливо коситься на аптечный флакон в руках купеческого сына.

Однако ответить доктору Иванушка не успел. С адским воем по Духовскому погосту пронесся новый порыв ураганного ветра. И был он такой силы, и таким гулом отдался в ушах, что купеческому сыну на мгновение показалось: он нырнул глубоко под воду, и на барабанные перепонки ему надавила толща воды. А в следующий миг послышался резкий оглушительный треск.

Пожалуй, такой звук возник бы, если бы некий врач-неумеха взялся вырывать гнилой зуб великану — вроде Гаргантюа. И зуб этот взял бы, да и сломался бы у него под щипцами. Иванушка даже ощутил, как у него самого разом заныли все зубы. Но, бросаясь к двери, он уже знал, что произошло в действительности. Чему суждено было сломаться под воздействием невообразимого шторма.

И купеческий сын в своей догадке не ошибся. Когда он толкнул от себя дверь склепа, она открылась не более чем на один вершок[22]. А дальше — застопорилась. Ибо возле передней стены склепа лежала теперь, упираясь в дверь толстенным стволом, засохшая вековая липа. Митрофан Кузьмич Алтынов не раз говаривал, что надо бы её спилить. Что рано или поздно она рухнет под напором ветра. И ещё, чего доброго, зашибет кого-нибудь. Да всякий раз забывал распорядиться на сей счёт, когда возвращался домой.

Кузьма Алтынов, восставший из мёртвых купец-колдун, удостоверился, что его внук увидел упавшее дерево: Ванятка прямо сейчас пытался выглянуть в щель между дверью и притолокой. И это означало: Кузьма Петрович должен приступать к исполнению второй части своего замысла.

Конечно, всё стало бы намного проще, если бы он имел возможность со своим внуком переговорить — обычным образом, не прибегая к посредничеству живых людей, чьи голосовые связки способы издавать звуки членораздельной речи. Тогда Кузьме Петровичу не пришлось бы тратить столько усилий на подготовку: нагонять ветер, раскачивать с его помощью сухую липу, которая должна была завалиться в подходящий момент. Но никак иначе Кузьма Алтынов не сумел бы дать понять своему внуку, какие силы дремлют в нём — Ванятке на белой лошадке, как в детстве он его называл. Да и теперь купец-колдун мог лишь надеяться, что его внук всё поймёт; никаких ручательств тут не существовало.

Впрочем, само это место должно было содействовать замыслам Кузьмы Петровича. Ведь неспроста фамильный склеп Алтыновых выстроили когда-то именно здесь. Места силы — так знающие люди именовали подобные пространства. И колодец, спрятанный ныне в погребальнице, существовал задолго до её строительства. Собственно, это был один из трёх колодцев силы, каждый из которых обладал могуществом особого рода.

Один — тот, который простецы нарекли Колодцем Ангела, — правильнее было бы называть Волчьим. Вода из него преображала волчью могучесть в молодильную силу для людей. А в дополнение — способна была обратить в волкулаков тех, кому доведётся испить её. Не всех, однако. Её воздействию можно было противостоять. И тут уж всё зависело от определённого человека.