Только вышло-то всё иначе. Когда его Ванятке было всего пять лет от роду, купец-колдун был убит. Внешне — погиб от руки своего внебрачного сына, Валерьяна Эзопова. Но, понятное дело, десятилетний малец, каковым являлся тогда Валерьян, сам замыслить и совершить подобное злодеяние не сумел бы. Его направляли непримиримые враги Кузьмы Петровича: ведьма Агриппина Федотова и её давнишний любовник, доктор Сергей Сергеевич Краснов. Отец, между прочим, Аглаи Тихомировой. И, если доктора купец-колдун успел уже покарать, то с Агриппиной он свои дела ещё не закончил. Далеко не закончил.

Но — всё следовало вершить в свою очередь.

Кузьма Петрович даже в теперешнем измененном состоянии осознавал: он вложил в своего внука больше, чем мог себе позволить. Потому-то, возможно, пятнадцать лет назад враги и сумели его одолеть. Но купец-колдун всегда понимал — и даже после смерти этого понимания не утратил: свои вложения надобно защищать.

Иван Алтынов опасался гадать, какие силы споспешествуют ему сейчас в его делах. Он с удивительной лёгкостью исполнил первую часть своего нового плана: пробрался вместе с Зиной внутрь алтыновского склепа через проем выбитого окна. И по раздвижной лесенке даже его невеста поднялась легко, а уж про него самого и говорить было нечего. А потом таким же манером сам купеческий сын вылез наружу, а лесенку снова бросил в траву.

Конечно, проще было бы просто отпереть дверной замок и войти внутрь через дверь. Однако Иван опасался: а ну, как она останется распахнутой — если он выйдет из погребальницы, оставив кого-то внутри? И запереть её он не сможет? Как именно действует колдовство его деда — Иванушка предсказать не мог. Особенно — когда восставший из мертвых дед находился чуть ли не в двух шагах, явно затеяв какую-то собственную игру. А оставить свою невесту за незапертой дверью, когда вокруг собралось больше десятка волкулаков, купеческий сын ни за что не рискнул бы.

Да и более обыденные вещи приходилось принимать в расчет: дверь склепа всегда скрипела петлями, когда её открывали. Это Иван помнил ещё со времен своего детства. Никакое смазывание петель не помогало. Волкулаки и их однорукий предводитель уж всяко услышали бы этот бьющий по нервам скрип. И наверняка устремились бы к погребальнице.

А теперь, выбравшись с погоста через ту же калитку и обогнув его, Иван понял: с исполнением второй части его плана тоже всё обстоит благополучно. Купеческий сын собирался перехватить доктора Парнасова раньше, чем тот достигнет кладбищенских ворот. И забрать у него не только руку-лапу, но и нитрат серебра, который Иванушке был до крайности нужен. А потом отправить доктора обратно: следить за состоянием Валерьяна. Ввязываться в то, что должно было случиться дальше, в обязанности эскулапа отнюдь не входило.

Да у купеческого сына и не нашлось бы подходящего оружия для него. Иванушка нёс в сумке, переброшенной через плечо, заряженный «Смит и Вессон»; однако в схватке с волкулаками полицейский револьвер оказался бы бесполезным. Пистолет же с серебряными пулями он оставил Зине. А сверх того в склепе имелся всего один предмет, которым при определенных условиях можно было вооружиться. И его купеческий сын собирался использовать сам. Доктор всё равно с ним не управился бы.

Но Иван, разумеется, не мог достоверно знать, в котором часу Парнасов отправится исполнять его поручение. И не исключал, что ему самому придётся изрядно прошагать по Губернской в сторону своего дома, чтобы перехватить Павла Антоновича по дороге, если тот уже успел выйти. Или просто забрать у него всё необходимое прямо в доме, если эскулап всё-таки промедлит. Однако вторая возможность представлялась крайне нежелательной: была чревата потерей драгоценного времени. И вот, пожалуйста: не успел Иван отдалиться от погоста и на десятое саженей, как увидел: по Губернской улице идёт Парнасов, собственной персоной. Правда, точнее было бы сказать: бредёт; Павел Антонович переставлял ноги с медлительностью столетнего старца. Но Иванушка так обрадовался, увидев его, что не придал этому значения.

— Принесли нитрат серебра, доктор? — едва подойдя, спросил Иван.

То, что Парнасов принёс другое, он и сам видел: клеёнчатый сверток у Павла Антоновича под мышкой ясно показывал своей формой, что в нём.

Парнасов тоже издалека углядел своего давнишнего пациента Ивана Алтынова, который размашисто шагал ему навстречу от ворот погоста. Молодой человек имел вид обеспокоенный, взбудораженный, но ещё — доктор мог бы в этом поклясться! — лицо его выглядело вдохновенным. Иного слова Павел Антонович подобрать не мог. Казалось, его ведёт за собой некая тайная сила, которой и сам купеческий сын — не в полной мере хозяин.

— Нитрат серебра имеется только тот, какой был у меня утром, — со вздохом ответил Парнасов на его вопрос.

И, когда Иван приблизился, вкратце изложил ему историю своего похода в аптеку. Не забыл упомянуть и про найденный газетчиком Свистуновым порванный кушак — пропавший затем прямо из алтыновского дома.

— А вот это и вправду скверно! — Купеческий сын помрачнел, с силой потёр себе сзади шею. — Свистунова я знаю: он, можно сказать, мой кузен. И он, конечно, сделает, что сможет. Но сколько людей уже напилось той воды? А если эти твари ещё и детей привлекли на свою сторону… Ну, да ладно! Давайте-ка, доктор, я заберу у вас эту вещь и нитрат серебра. А вы сами возвращайтесь обратно — к вашему пациенту Валерьяну.

И купеческий сын вытянул у Парнасова из подмышки свёрток со страшной рукой, а затем вопросительно поглядел на медицинский саквояж. И, видит Бог, Павел Антонович всем сердцем желал бы сделать то, что велел ему Иван Алтынов! Вот только — взор доктора внезапно заволок зеленоватый туман, оттенком запоминавшийся болотные миазмы. Как если бы дух окрестных торфяных топей внезапно добрался до Губернской улицы и усилился тысячекратно. А затем из тумана этого выступило смугловатое чернобородое лицо, которое Павел Антонович и двадцать лет спустя узнал моментально: принадлежало оно купцу первой гильдии Кузьме Алтынову. И в голове у себя Парнасов услышал слова: «Думаешь, я до тебя не доберусь, ежели ты откажешь в помощи моего внуку?»

И Павел Антонович, молясь, чтобы голос его не дрогнул, проговорил:

— За господином Эзоповым и без меня приглядят. А вот вам, Иван Митрофанович, моя помощь вполне может пригодиться.

Зина Тихомирова стояла там, где наказал Ванечка: сразу за дверью алтыновского склепа. Так, чтобы укрыться за нею, когда купеческий сын эту дверь распахнет. И, маясь от нетерпения и дурных предчувствий, поповская дочка то и дело припадала ухом к дверной панели: вслушивалась в то, что происходило снаружи.

Впрочем, кроме шума ветра, да ударов о дверь мелких комочков земли, девушка почти ничего услышать не могла. Раза два или три ей казалось: до неё доносится шум нетерпеливой возни и приглушённый звериный рык. А единожды девушке даже померещилось, что зверей кто-то увещевает: до странности знакомым ей, Зинаиде Тихомировой, голосом. Однако не было никакой гарантии, что это не плод её фантазии.

Но потом до неё долетели звуки уже несомненные, всамделишные: по Духовскому погосту шагали двое мужчин. И шаги их становились всё ближе и ближе. У Зины даже дух перехватило: вот оно! Но тут же сомнения зашевелились в её душе мелкими пакостными бесенятами:

«Те, кто забрал папеньку, хотели, чтобы Иван оставил тут волчью руку и ушёл. Однорукий сюда не войдёт, пока Ванечка находится внутри. А Ванечка не уйдёт, пока я здесь. Они скажут: договор не выполнен…».

А следом и ещё одна мысль возникла у неё в голове:

«Ванечка решил, что папеньку уже не спасти. И собирается просто изловить их главного — чтобы снять с нас проклятие».

Мысль эта была скверная, гадкая. И девушка, непроизвольно потерев пятно на большом пальце левой руки, попробовала сосредоточиться на вопросе: