Зина подошла поближе, стала рассматривать кольцо на Митенькиной руке, которую по-прежнему удерживал в своих ладонях отец Викентий. Изображение на печатке являлось собой дворянский герб, чрезвычайно искусно выполненный при помощи золотой филиграни. И девушка моментально вспомнила, какому роду этот герб принадлежит! Филигранный орнамент изображал поделенный на четыре части щит, на котором можно было разглядеть и воздетую руку рыцаря с мечом, и башню замка, и раскидистое дерево с идущим под ним медведем. То был герб княжеского рода Гагариных.

А матушка Наталья, которая тоже это украшение увидела, громко охнула при взгляде на него.

— Батюшки-светы! — Она троекратно осенила себя крестным знамением. — Да ведь это же то самое кольцо, которое носил наш бывший управляющий. По нему только его, болезного, и опознали, когда волки ему голову отгрызли и всё тело обглодали. Но как оно к тебе-то попало, Викентий?..

А вот Зину другое интересовало.

— И как вы узнали, — спросила она, — что Митенька перекинется в волка, ежели вы наденете ему это кольцо на палец? И что он станет подчиняться вашей воле?

— Ну, — отец Викентий усмехнулся с невыразимой грустью, — в волка-то он начал перекидывается ещё до этого. Потому и стал пробираться по ночам к колодцу, возле которого он установил деревянного идола. И не перестал туда ходить, когда вокруг села частокол возвели! Водица та делала из него оборотня. И я давно заподозрил недоброе. Только поймать его с поличным долго не мог. Сегодня в первый раз мне это удалось. А за то, что я не дал ему ту воду пить, он меня чуть было не убил.

И тут, наконец, подал голос и сам Димитрий: поднял лицо, посмотрел отцу прямо в глаза.

— Вот вы и решили сами меня обратить! Вот бы вашему архиерею об этом рассказать!.. Ну, а про свойства кольца, сестрица, — он повернулся к Зине, — ему, надо думать, новый княжий управляющий поведал. А затем само колечко ему передал.

И по лицу отца Викентия девушка тотчас поняла: Митенька всё угадал. Одного лишь она уразуметь не могла.

— Выходит, — обратилась она к брату, — ты уже давно волкудаком заделался?

И за Митеньку ей ответил вконец помрачневший священник:

— Подозреваю я, что с лета позапрошлого года — с момента, как Михайло Дмитриевич казнил ту ведьму. И она весь его род прокляла.

Доктор Павел Антонович Парнасов появился в столовой лишь ближе к семи утра, когда уже подали завтрак, и купеческий сын не приступал к нему лишь из вежливости: ждал появления гостя. Вид у эскулапа был хмурый и обескураженный. Белый медицинский халат он снял с себя у порога — отдал его лакею Мефодию. Даже не зашёл переодеться в комнату, где его поселили.

— Пожалуйте к столу! — пригласил доктора Иван.

И Павел Антонович уселся напротив него, задвинув под стул свой кожаный саквояж, который тоже оставался при нём. А потом заложил салфетку за воротник рубашки, но к еде не приступил — произнёс, раздумчиво покачав головой:

— Знаете, Иван Митрофанович, если бы я не видел собственными глазами те повреждения, которые получил ваш кузен, то просто не поверил бы, что такое возможно. Первый такой случай в моей практике! А она насчитывает уже три с половиной десятка лет.

«Доктору, стало быть, уже под шестьдесят, — подумал Иван. — Примерно ровесник Агриппине Федотовой…»

Впрочем, Зинина баушка выглядела весьма моложавой, а вот доктор Парнасов вряд ли сумел бы скрыть свой возраст. Высокий, грузный, с поредевшими седыми волосами и немногим более тёмными усами и бородкой, в пенсне с сильными стеклами, он ещё и выглядел сейчас до крайности уставшим. То ли дорога до Живогорска вымотала его, то ли — осмотр чудного пациента.

Вслух же Иван Алтынов произнёс:

— Укусы на ноге Валерьяна Петровича и в самом деле выглядят удивительно и устрашающе. Но, как я понимаю, угрозы для его жизни они не представляют?

— Никакой угрозы, — подтвердил доктор. — И это меня более всего изумляет. Ни признаков кровопотери, ни симптомов заражения я у него не обнаружил. А вам известно, какой зверь мог его покусать? — Парнасов посмотрел на Иванушку цепко, пристально.

— Есть предположения, — сказал Иван. — И, как только вы закончите завтракать, я вам кое-что покажу. А пока ответьте мне, пожалуйста: как вы находите душевное состояние Валерьяна Петровича? Есть ли надежда, что его психическое здоровье может улучшиться?

Доктор вздохнул и взял себе на тарелку большой ломоть отварной телятины. А затем принялся отрезать от него кусочки и отправлять их себе в рот с таким сосредоточенным видом, что ясно было: эскулап тянет время, не зная, что отвечать.

— Так что же: он безнадёжно тронулся умом? — не выдержал, наконец, Иван. — Я понимаю, что психиатрия — не ваша специальность, и прошу вас только высказать ваше частное мнение.

Доктор вздохнул ещё раз, потом отложил вилку и вымолвил:

— Моё частное мнение: у вашего двоюродного брата — острая форма паранойального бреда. Он убеждён, что его преследует группа людей, задавшихся целью подчинить своему влиянию весь город Живогорск. И он пытался меня убедить, что звери, напавшие на него, тоже каким-то образом связаны с этими людьми. Действуют с ними заодно.

— Да, — Иван покивал, пряча усмешку, — насчёт «заодно» — он, конечно, глупость сморозил. Его, как любила говаривать моя нянюшка, занесло не в ту степь. А, может, он просто решил заморочить вам голову. Но скажите мне, Павел Антонович, среди ваших препаратов отыщется нитрат серебра?

Если доктор и удивился такому переходу, то никак этого не показал. Он молча выдвинул из-под стула свой саквояж, порылся в нём и извлек небольшой стеклянный флакон с притертой пробкой, доверху наполненный мелкими белыми кристаллами ромбовидной формы.

— Кому-то бородавки нужно свести? — спросил Парнасов почти с иронией.

Зина с ужасом перевела взгляд на матушку Наталью: отлично поняла, что означают слова отца Викентия. Священник только что фактически обвинил свою жену в супружеской неверности. Однако попадья ничуть не смутилась — только вздохнула и головой покачала. А потом посмотрела на Митеньку.

— Вот уж верно говорят: кровь — не водица, — сокрушенно заметила она. — Мы тебя растили и любили как родного! А вот, поди ж ты: открылось-таки, кто был твоим настоящим отцом. Ещё узнать бы, кто твоя родная мать!..

И Зина вторично за время этого сна ощутила, что у неё ум начинает заходить за разум. Димитрий-то, выходит, был подкидышем, которого усыновила семья священника! А вот самого Митеньку слова попадьи явно не удивили: он произнёс равнодушно:

— Вы бы ещё сказали: сколько волка ни корми, он всё в лес смотрит. А насчёт частокола княжий управляющий верно скумекал: нет ходу к нашему колодцу — никто и не примет обличье волка.

— К нашему? Нашему? — Отец Викентий взъярился так, что воздел руки со сжатыми кулаками и потряс ими над головой своего приемного сына. — Мы — это ты и твой падший ангел, что ли? Тот, которого ты кощунственно изваял?

— О нём я ничего сказать вам не могу: не видел его полтора года. Да и не думаю я, что он мог бы оборачиваться волком, после того, как он истребил стольких из нас, — выговорил Митенька совершенно обыденным тоном.

Из отца Викентия будто выпустили воздух: он уронил руки, отступил на шаг, понурился.

— Что же, Натальюшка, — сказал он, не поднимая на жену глаз, — я сейчас вымоюсь и переоденусь в сухое, а потом должен буду уйти. Надолго. Я буду находиться отсюда неподалёку — мы с Димитрием оба там будем. Но в селе тебе придётся всем говорить: ты не знаешь, куда делись твой муж и сын.

— Да что же люди-то станут судачить, Викентий? — ужаснулась Зинина маменька (ну, или не её маменька). — Уже сейчас в селе наверняка шепчутся: болтают, что ты в колодец прыгнул: руки на себя наложил. А ведь это же — непрощаемый грех!