– Поспеши! – бросил Иванушка Зине. – Лучше всего – найди исправника или подойди к первому же городовому. Скажи: Митрофану Кузьмичу Алтынову срочно нужна помощь. Пусть пошлют сюда всех, кого только смогут!

И он помог девушке подняться с земли. А потом провожал её взглядом до тех пор, пока она не перешла с грунтовой дороги, что вела к кладбищенским воротам, на деревянную мостовую Губернской улицы.

Только после этого он поспешил к замкнутой на ключ калитке, отпер её и снова ступил во владения мертвяков. Эрик Рыжий бежал на шаг позади него – хоть Иванушка ни голосом, ни жестом звать его не стал. Древние египтяне, как видно, не ошибались в своей оценке кошек.

Купец Алтынов припал ухом к двери, которую он подпёр гробовым ложем. А у него за спиной двое мнимых любовников тем временем расцепились на полу и оба теперь пробовали встать. Иван крикнул вдали что-то ещё раз, и ему словно бы ответил тонкий девичий голосок.

Митрофан Кузьмич хотел уже отодвинуть домовину от двери – выбраться наружу. Туда, где был его сын. И где кричала сейчас – Зина? Он теперь почти не сомневался, что это была она. Кого, кроме поповской дочки, могло ещё занести некстати на погост, где мертвецы решили ожить? Даже мысленно Митрофан Кузьмич не смел использовать слово воскреснуть – это было бы форменное кощунство. Те, кого он видел сегодня, отнюдь не воскресли – они просто восстали. И живыми от этого не сделались.

Но снаружи мало что доносились крики, за дверью стучали и скреблись притёршиеся к ней мертвецы. Так что Митрофан Кузьмич идею выбраться отринул. Точнее, отринул бы, если бы успел. Однако тут решил вмешаться в дело его отец.

Хотя сперва Митрофан Алтынов даже не уразумел, что это был он. Слишком уж сильно отвлекло его прислушивание к звукам снаружи. И ещё его слишком устрашила мысль о том, что случится, если его сын решит пойти сюда – выручать его, своего отца.

Но Митрофан Кузьмич не успел и это обдумать. Купцу первой гильдии вдруг вообще стало трудновато обдумывать что-либо. Он, всегда втайне гордившийся своей логикой и здравым смыслом – которые после смерти отца помогли ему не только сохранить семейные капиталы, но и приумножить их, – внезапно сбился с мысли. Его отец шёл к нему, вытянув вперёд одну руку, которая показалась Митрофану Кузьмичу несусветно длинной. И широко улыбался. По крайней мере, в первый момент Митрофан Алтынов подумал именно так.

А когда уразумел, до какой степени он ошибся, уже не успел ничего предпринять.

Зина Тихомирова помнила, что велел ей сделать Ванечка – память у неё совсем не отшибло. Вот только как её друг детства себе представлял: она прибежит к исправнику, Денису Ивановичу Огурцову, и выпалит ему: «На Духовском погосте бесчинствуют ходячие покойники»? Если Денис Иванович, известный как человек крутого нрава, будет в благостном расположении духа, то просто выставит её из полицейского участка и велит, чтобы она не мешала работать своими неумными шуточками. Ну а коли его расположение окажется дурным, он, чего доброго, отправит её, Зину, на всю ночь в карцер, чтобы она, перегревшаяся на солнце дура, охладила там голову.

Так что побежала поповская дочка сразу к центру Живогорска – на почтамт. Там с подозрением оглядели девушку – в перепачканном платье, без шляпки. Однако деньги у неё при себе имелись. И телеграмму у неё без промедления приняли. А из почтовой конторы Зина поспешила вернуться восвояси: в дом своего отца, священника Тихомирова, тоже располагавшийся на Губернской улице.

Дом встретил Зину полной тишиной, как она и рассчитывала. Родители её оба пребывали в отъезде, а кухарка Глафира, которая не только готовила Тихомировым, но и помогала прибирать дом, все свои дела всегда заканчивала ещё до полудня. После чего уходила к себе – её дом был в двух кварталах отсюда.

– Вот и кстати, что никто мне мешать не станет… – прошептала поповская дочка.

И тут же, приставив лестницу к люку, что вёл на чердак, полезла наверх.

Там, в запертом на ключ сундуке, хранилось имущество, которым владела её покойная бабушка (Зина всегда произносила: баушка). Она была мать её матери. Но последние годы своей жизни прожила у них в доме: кроме Аглаи, Зининой матушки, детей у неё не было. И позаботиться о ней больше оказалось некому. Так что пришлось отцу Александру пустить скрепя сердце тёщу к себе в дом. Хоть и знал он, какими делишками та промышляла.

Из-за этого и ездила теперь маменька Зины регулярно по святым местам: надеялась отмолить душу своей матери. А вот сама Зина никогда баушку особенно не порицала. Ну, и что с того, что та могла наколдовать дождь, всегда знала, где в лесу растёт больше всего грибов, или могла сделать пальцами такой знак, чтобы отогнать бродячих собак? Ведь вреда от этого людям не было никакого! Правда, из обмолвок родителей поповская дочка знала, что в прежние времена бабка её своим ремеслом производила вещи очень даже нехорошие. И если, к примеру, она делала так, чтобы у зловредной соседки скисало разом всё молоко, то это было ещё не самое худшее.

А потому, если бы протоиерей Александр Тихомиров узнал, что Зина собирается сейчас воспользоваться колдовским набором своей бабушки, он бы, пожалуй, мог сгоряча и проклясть дочь. Однако Зинин папенька был сейчас отсюда далеко. И к его возвращению девушка надеялась снова всё запрятать в сундук – так, чтобы и следов не осталось.

Ключ от сундука – запасной, о котором Зинины родители ничего не знали – бабка вручила ей давным-давно, ещё когда была в здравии и помирать не собиралась. И поповская дочка припрятала этот подарочек на само́м чердаке, куда её родители ходить откровенно побаивались. Так что за два года, что миновали с бабушкиной смерти, ключа этого так и не нашли.

Зина иногда задавалась вопросом: отчего это её маменька и папенька не уничтожили оставшийся от бабки сундук – не предали его огню, к примеру? И один раз она даже завела разговор на эту тему с кухаркой – самих-то родителей она спрашивать не решалась. И Глафира ей тогда ответила:

– Давно бы они его сожгли! Да бабка твоя заклятие какое-то на сундук наложила – так что стронуть его с места нет никакой возможности. Ну, не жечь же его вместе с домом?

А Зина подумала про себя: её папенька и дома не пожалел бы! Да только строения на Губернской улице стояли очень уж плотно друг к другу. Начнись пожар – и половина Живогорска могла бы выгореть. Потому-то и оставалось баушкино имущество в целости и сохранности.

Впрочем, кое за что отец Александр должен был бы тёщу Агриппину Ивановну поблагодарить: ему не пришлось отпевать её и хоронить. Перед самой своей кончиной она отправилась в какой-то подмосковный приход – погостить у давней подруги, которая состояла там просвирней. И та благочестивая старушка вскоре отписала Зининым папеньке и маменьке: так мол и так, скончалась родственница ваша – раба Божья Агриппина. И, согласно её последней воле, была похоронена в месте своей кончины, то есть там же, под Москвою.

Зина достала припрятанный за чердачной балкой ключ, отперла сундук своей бабки и подумала: тогда, при известии об Агриппининой смерти, папенька и даже маменька вздохнули с облегчением. А вот сама Зина после этого всю ночь напролёт проплакала в своей комнатке: жалко ей было бабушку, какие бы сплетни про неё ни распускали.

«Только никакие это были не сплетни», – произнёс голос в Зининой голове, вроде как папенькин. Но девушке было не до того, чтобы к нему прислушиваться. Да и, говоря по правде, она и сама знала, что не сплетни. Иначе с какой бы стати было ей залезать в сундук своей бабки?

Как только Зина повернула ключ в замке, крышка тут же откинулась сама собой – была на пружинах. Девушка всего дважды этот сундук открывала после того, как не стало её бабушки. И оба раза просто смотрела на то, что лежало внутри. Да ещё вдыхала источаемые содержимым сундука ароматы: запахи корицы, сушёных грибов, перечной мяты, жжёного сахара и ещё бог знает чего – Зина не могла бы сказать в точности. Запахи эти напоминали ей бабушку с такой силой, что казалось – старая Агриппина вот-вот с кряхтением взойдёт на чердак и спросит с усмешечкой: «Ну, что, внученька, рассказать ли тебе быличку?»