Иван вытащил из кармана домашней куртки два листка бумаги — развернул, положил их на стол один рядом с другим. Не ради того, чтобы ещё раз сличить почерк. Он уже понял: обе записки написаны одной и той же рукой. Нет, купеческому сыну просто нужно было смотреть на них, чтобы лучше думалось. Пусть он и успел уже выучить их назубок.

Записка, которую Иван положил слева, была той, что вчера затолкали в щель под дверью кондитерской лавки Алтыновых. Увы: приказчик не видел, кто исполнил роль почтальона. На конверте, запечатанном сургучом, значилось «Г-ну Алтынову в собственные руки». И, поскольку Иванушка остался в доме единственным господином Алтыновым, эту эпистолу ему тут же принесли.

Короткое послание, вложенное в конверт, гласило:

«Любезный Иван Митрофанович!

На правах Вашего духовного отца и будущего тестя смею обратиться к Вам с нижайшей просьбой. Верните этим людям то, что они хотят от Вас получить! Сей предмет Вы должны оставить в фамильном склепе Алтыновых, как и было условлено ранее. И сделать это Вам следует до захода солнца в среду. Сделав так, Вы должны покинуть это место и отправиться в дом ко мне, куда эти люди обещают меня доставить, как только получат желаемое. Они настоятельно рекомендуют Вам отказаться от мысли их выследить или, паче того, обмануть. В противном случае, как они без обиняков сообщили мне, за мою жизнь поручиться никто не сможет. Хотя…»

На этом месте записка отца Александра Тихомирова обрывалась, как если бы кто-то смотрел ему через плечо, когда он писал. И вырвал у него листок бумаги, едва только он попробовал сообщить адресату нечто сверх оговоренного. Однако Иванушка и так всё понял. Отца Александра вряд ли отпустят: он видел всю компанию волкулаков и даже составил их список — из пяти имён.

Иван и его помнил наизусть, но всё же перевел на него взгляд.

Первым номером там значился человек, Иванушке прекрасно знакомый: Василий Галактионович Сусликов, который когда-то был его домашним учителем. Вот уж кого никто не заподозрил бы в каких-либо тёмных деяниях! Самым большим прегрешением господина Сусликова можно было считать то, что он любил, как говорится, заложить за воротник. Впрочем — кто знает: вдруг ему перестало хватать денег на покупку спиртного? И он решил наняться в услужение к тем, кто пообещал ему щедрую оплату. Ничего иного Иванушке просто в голову не проходило. Уж никак нельзя было представить Василия Галактионовича в роли колдуна, который руководил волчьей вакханалией, захлестнувшей Живогорск! Тем более голос у него был — надтреснутый тенор, а вовсе не бархатный баритон.

Вторым номером в списке значился некий Тихон Поликарпович Журов. О нём Ивану удалось узнать лишь, что он состоял городовым в уездном отделении полиции. И что вчера он не явился на службу. Можно было не сомневаться: из-за него-то Денис Иванович Огурцов и оказался среди погрызенных! Но не стал ли и сам городовой Журов жертвой чужого колдовства? Да и не удавалось Иванушке представить во главе волкулаков одного из нижних полицейских чинов. Такие люди привыкли подчиняться, а не отдавать приказы.

Третьим в списке отца Александра стоял тот, кого купеческий сын и ожидал там найти: Аристарх Савельевич Лосев — тот самый санитар, который дежурил в сумасшедших палатах в ночь побега оттуда Валерьяна. Его-то Иванушка и видел на Миллионной улице в день своего возвращения в Живогорск. Но — бархатным баритоном точно говорил не он. Его Валерьян сразу опознал бы по голосу. И, к тому же, санитара приходилось исключить из числа тех, кто мог лишится руки-лапы. Иванушка видел его уже после инцидента в Духовом лесу, и обе руки имелись у Аристарха Савельевича в наличии.

А вот под номером четыре в списке значился субъект, не являвшийся даже постоянным жителем города — некий Константин Аркадьевич Барышников, дворянин двадцати семи лет от роду, прибывший в Живогорск около трех месяцев тому назад. Он всем говорил, что ищет пропавшую сестру, последнее письмо от которой якобы пришло именно отсюда. И, хотя никакой девицы Барышниковой никто из горожан не знал, этот молодой человек упорно продолжал обходить город. Спрашивал у каждого встречного и поперечного: не видел ли кто его обожаемую сестрицу? А между делом, надо думать, устраивал себе перекусы.

Но более всего расстроила Ивана пятая строка в списке протоиерея Тихомирова. Там было написано имя человека, которого купеческий сын не просто знал: он считал почти что своим другом. Николай Степанович Мальцев не только являлся нотариусом, к услугам которого постоянно прибегала семья Алтыновых. Он был ещё и доверенным лицом Митрофана Кузьмича Алтынова, отца Иванушки. Да и голосом он обладал подходящим. Быть может, это не был такой уж бархатный баритон, однако говорил господин Мальцев всегда веско и внушительно. А в свое конторе Николай Степанович не появлялся с прошлой недели.

И возникло ещё одно соображение, которое следовало принимать в расчёт из-за присутствия Мальцева в списке волкулаков. Тогда, на Миллионной улице, Иван Алтынов не видел его в группе мужчин, с которыми вел беседу санитар Лосев. И означать это могло только одно: численность волкулаков в Живогорске — не «погрызенных» рекрутов, а полноценных, полностью обратившихся, — совершенно точно превысила пять человек. И оставался открытым только один вопрос: насколько превысила?

Эрик Рыжий, пока его хозяин ломал себе голову над всякими бумажками, мог думать лишь об одной вещи: как бы пожрать хоть чего-нибудь? Вчера за весь день ему удалось поесть всего раз, да и то чудом. Какая-то пичуга залетела внутрь башни-каланчи, и переход от света снаружи к сумеркам внутри сделал её лёгкой добычей для Эрика. Но разве ж это была еда?.. Такие жалкие крохи не утолили голод, а только ещё больше его растравили.

И сейчас Рыжий, лёжа в самом углу верхней площадки башни, с ненавистью косился на дедулю. Тот как уселся позапрошлой ночью под окном, что выходило на погост, так и не пошевелился ни разу. Причем его единственный глаз всё это время оставался открытым. Эрик и в темноте это отлично видел. А теперь, когда встало солнце и било низкими длинными лучами в окно с противоположной стороны, глаз этот ещё и блестел: кроваво и матово, словно перезрелая вишня.

Ах, как хотел бы сейчас Эрик очутиться дома, рядом с доброй кухаркой Стешей! Уж она-то понимала, что нельзя оставлять кота без пропитания. В отличие от этого одноглазого чёрта, с которым невесть зачем потащился в лесные дебри он, умудренный жизнью и солидный купеческий кот — ума лишился, не иначе! И вот теперь он оказался будто в ловушке. Да, он мог бы спуститься вниз — уж как-нибудь, да спрыгнул бы с нижней площадки, лестницы под которой не было. Но, во-первых, Рыжий не представлял, какой дорогой ему возвращаться в город. А, во-вторых, имелось обстоятельство и похуже. Где-то снизу бродили твари: обладавшие обликом людей, но при этом вонявшие диким зверьем. И с тех пор, как они затащили на погост папеньку Зины, Эрик их не чуял и не слышал. По всему выходило: они до сих пор оставались там.

Есть Рыжему хотелось так, что впору самому было завыть волком. И с горя он принялся умываться, рассчитывая таким манером обмануть самого себя: создать себе иллюзию, будто он приводит морду в порядок после сытного завтрака. Однако помогало это плохо. И от голода у Эрика, похоже, слегка притупился слух. Потому как первым уловил это не он, а одноглазый дедуля: мгновенно встал на ноги, принялся глядеть в окно.

И купеческий кот тут же бросил намывать морду: вскочил на узкий подоконник, вытянул шею — стал смотреть туда же, куда был обращён единственный глаз дедули.

Из арочных ворот погоста выходили гуськом пять якобы людей: тех, кто силком привёл сюда отца Зины. И его самого с ними сейчас не было. На кремнистой тропе шаги этой компании отзывались отчётливым хрустом, и Эрику сделалось за себя неловко: как же он мог сразу их не услышать? Впрочем, он почти сразу об этом своём чувстве позабыл: заметил удивительную вещь, на которую он не обратил внимания позапрошлой ночью, когда увидел эту пятерку в первый раз.