Целый день и всю ночь его безуспешно искали. А на следующее утро Ангел этот взял, да и объявился сам: весь расхристанный, в мокрой одежде. Сказал: он пошел накануне к новому колодцу, заглянул в него, да и ухнул случайно вниз. Насилу выбрался потом. Но и после этого ничего недоброго сельчане не заподозрил — всё пошло дальше своим чередом. Вот только — воду из нового колодца больше никто не хотел набирать. Бабы говорили: их будто ноги не несут к опушке леса, где тот колодец выкопали. Так что обустраивать его заново передумали. Один только Ангел к тому кладезю похаживал — со своим собственным ведром на веревке. Набирал в него воду и уносил куда-то.

Однако обстоятельству этому никто особого значения тогда не придавал. Да и ни в чем худом псаломщика никто не заподозрил бы. Внешность его оставалась все такою же ангельской — и долго оставалась: и через три года, и через десять лет он был по-прежнему юн лицом.

А потом Ангел этот вдруг подхватился и в один день из села уехал. Куда — никому не сообщил.

По прошествии же лет восьми или девяти в Казанское приехала одна богатая барыня вместе со своим братом. Точнее — это она всем сказала, что с нею прибыл её брат. В селе же поговаривали, что мужчина тот странно походил лицом на давешнего Ангела — только сделавшегося всё-таки старше годами. А некоторые, помнившие приезд в село давешней причудницы — купеческой дочки, — утверждали, что приезжая барыня поразительно походила на неё лицом. И почему-то за минувшие годы она совсем не переменилась: выглядела так, словно ей и тридцати не сравнялось.

В общем, слухи об этой парочке стали расползаться недобрые. И на брата с сестрой поглядывали в селе косо — с подозрением. Потому-то, вероятно, не стали они селиться в самом Казанском. Князь Гагарин, владевший теми землями, выделил им свой охотничий домик посреди леса. И поговаривали, что расщедрился он неспроста: с барыней той он в прежние годы будто бы состоял в любовной связи. Что, впрочем, совсем не обязательно соответствовало действительности. Охотничьим домиком своим князь уже лет десять, как не пользовался. Раньше в окрестностях Казанского водилось великое множество волков, но потом на них словно бы мор напал: всё меньше и меньше их становилось. А незадолго перед тем, как Ангел-псаломщик покинул Казанское, волков в окрестных лесах не осталось вовсе. Так что охотиться князю можно было только на зайцев или на лис, а его это не блазнило. Так что, поселив приезжих в своём домике, он большого одолжения им не делал: тот всё равно стоял в запустении.

А вот о том, что происходило дальше, известно уже доподлинно: сохранилась копия объявления, которое барыня та опубликовала не где-нибудь, а в «Санкт-Петербургских ведомостях». За большое вознаграждение она предлагала привозить ей живых волков в клетках, непременно — взрослых, не волчат. И особо оговаривала, что звери те должны быть здоровыми и не истощенными. Можно было бы предположить, что таким способом она хотела вернуть прежнюю славу охотничьим угодьям князя Гагарина. Однако истина оказалось куда неприятнее».

До этого места Иванушка просто пробегал глазами газетный текст, содержание которого ему и так было известно: автор статьи ещё вчера поведал ему всё это, хоть и вкратце. Но, прочитав о том, как загадочная барыня начала выписывать себе волков, купеческий сын вдруг ощутил, как на его правой руке налилось ледяным холодом кровавое пятно, которое он так и не сумел смыть. И всё, о чем он читал дальше, представало перед его внутренним взором так явственно, будто он видел происходящее воочию.

В необычайном видении, которое посетило Ивана, он вновь оказался в Княжьем урочище. Только теперь стояло лето: листва на березах не выглядела пожухшей — это было понятно, хоть на Духов лес опустились уже густые сумерки.

Да и само Старое село выглядело иначе: совсем не казалось старым. Все дома там были крепкие, с целыми крышами, с обширными садами за высокими заборами. Никакого частокола в селе пока что не имелось, равно как и наблюдательной вышки в отдалении. А ещё — возле круглого колодезного сруба отсутствовала вырезанная из дерева скульптура. Иван её сразу увидел бы: в этом своём видении он оказался в каких-то пяти саженях от Колодца Ангела. И сумеречные черно-белые очертания всего, что находилось вокруг, казались Иванушке такими четкими, словно являли собой изображения на фотографической пластине.

Первым, что он заметил, оказалось дощатое ведро. И купеческий сын отчего-то сразу понял: оно не просто похоже на то, которое он видел на Казанском погосте — это и есть та самая ёмкость! И только потом Иван заметил: в этом ведре, наполненном водой, что-то плавает. Даже нет так: что-то из него торчит. То ли тряпка, то ли мочалка, то ли тёмный рукав какой-то одежды, брошенной в воду. Вот только — у Иванушки при виде этого чего-то от пересохло во рту. И захотелось зажмуриться — не смотреть, что будет дальше. Он бы так и поступил, пожалуй, если бы считал, что это поможет. Да вот беда: то, что происходило сейчас (Не сейчас — тогда!) он видел отнюдь не глазами.

И опушка леса, которую он лицезрел, лишь поначалу казалась ему безлюдной. Присмотревшись, купеческий сын обнаружил: в зарослях густого малинника, что обрамляли сельскую околицу, прячутся люди: человек десять или более того мужиков. Иван по их одежде сразу понял, что все они — простолюдины: так, по его представлению, должны были одеваться крестьяне лет сто пятьдесят назад. И только на одном из тех, кто прятался в засаде, имелась одежда подороже и получше. Иванушка удивительным образом разглядел это в темноте. Что только подтвердило его догадку: зрелище возникает перед его внутренним взором, а не перед глазами. «Это — управляющий князя Гагарина, — моментально решил купеческий сын. — И следит он вместе с княжьими холопами именно за Колодцем Ангела».

Как только у Ивана возникла эта мысль, ей тут же нашлось подтверждение: со стороны леса — примерно из той его части, где погиб дворецкий-волкулак, — к колодцу вышли двое. И, как до этого купеческий сын сразу понял, что за люди прячутся в малиннике, так он и тут уразумел: эту парочку составляли Ангел-псаломщик и его мнимая сестра.

Перед собой они толкали какую-то непонятную тележку: довольно большую, четырёхколёсную, со стоявшим на ней прямоугольным предметом, накрытым мешковиной. Причём из-под этого покрывала доносились звуки, от которых метка на руке Иванушки начала часто и болезненно пульсировать. Сперва это было злобное и отчаянное рычание; но очень скоро оно перешло в завывание, затем — в скулеж, а под конец и вовсе стало подобием детского плача.

Звуки эти так сильно отвлекли Ивана, что он не сразу заметил: в колючих кустах малины началось шевеление. Княжьи холопы и их предводитель подались вперёд; каждый держал в одной руке небольшой нож, а в другой, наготове — «потайной фонарь». Даже в доме Алтыновых имелись такие старинные свечные фонари, оборудованные скользящим затвором. Задвинув его, светильник можно было мгновенно затемнить, не гася при этом свечу. И так же быстро затвор этот отодвигался.

Но пока что потайные фонари оставались тёмными. Люди, засевшие в кустах, только наблюдали — как и сам Иван.

Между тем парочка, вышедшая из лесу, подкатила свою тележку вплотную к колодцу и к стоявшему рядом с ним ведру.

И купеческий сын заметил ещё одну странную вещь. В газетной статье, которую он только что читал, говорилось о том, что приезжая барыня выглядела очень моложавой, а вот её так называемый брат смотрелся гораздо старше. Теперь же ситуация переменилась на противоположную. Мужчине можно было дать лет двадцать пять, не более. А вот его спутница больше походила теперь на его мать, нежели на сестру.

Возле ведра она опустилась на колени и вытянула оттуда нечто, показавшееся давеча Ивану подобием мокрой тряпки. Вот только — никакая это была не тряпка. Купеческого сына даже слегка замутило, когда он понял: постаревшая барыня вытащила из ведра мертвого волка, явно — в этом же ведре и утопленного. Барыня держала зверя за хвост, и вода с него продолжала стекать емкость под ним. Очевидно, в этом имелся некий особый смысл, поскольку женщина опустила волка-утопленника наземь только после того, как с него упала в ведро последняя капля влаги.