— Коснется, — сказал я. — Старицын уже предупредил про препараты с неприятным побочным действием.

— Насчет побочного действия это да! Хотя подозреваю, что оно не совсем побочное. Им же с тобой легче дело иметь, когда ты все время спишь. Не убежишь. Надеюсь, хоть не в такой степени коснется. У меня все руки исколоты, как у наркомана, хотя я по доброй воле, кроме кокаина ничего не пробовал. Сейчас случись что-нибудь, у меня врачи вен не найдут. Так вот, моды абсорбируют эту хрень. Биопрограммер воздействует на моды. Изменяет их программу. Моды у тебя болтаются по всему организму, и с кровью попадают в мозг. Насколько я понимаю, это отдельная группа модов, которая способна проникать через гемоэнцефалический барьер. И они воздействуют на конкретные нейроны. Причем и режут связи, и достраивают. Ощущается это как запись к тебе в подсознание определенных установок. Причем, ты понимаешь, что происходит, но поделать ничего не можешь. Тоже примерно происходит во время допроса: сносит тормоза. Во время допроса ты не можешь ничего скрыть, во время психокоррекции не можешь сопротивляться. Записывают их на совесть, каленым железом выжигают — удовольствие, кстати, значительно ниже среднего. А результат сильнее всего остального: детских воспоминаний, ранних впечатлений, твоего опыта. Постепенно они становятся твоими, ты их уже не воспринимаешь как нечто чуждое. Они начинают управлять твоим поведением. И ты задумываешься над тем, почему сюда попал. И тогда тебе становится просто жутко, потому что с этими установками, с этим подкорректированным подсознанием ты бы никогда не сделал того, за что тебя сюда посадили. При этом знаешь, что это сделал ты. И тебя начинает колбасить по-настоящему. Это у них называется провести через покаяние.

Этот этап «лечения» оканчивается тем, что ты совершенно четко понимаешь, что тот факт, что ты здесь — это совершенно правильно, естественно, по заслугам, по-другому быть не может, и начинаешь ловить мазохистский кайф с процесса. Видимо, это и называется «катарсис». Ты начинаешь любить своих психологов, причем совершенно искренне, плакать в камере, пока никто не видит, и искать, чем бы еще себя наказать, потому что мало.

Я, например, себя посадил на очень жесткий рацион питания. Там в принципе с этим все в порядке, не ресторан, но есть можно, калорий хватает. Но мне это казалось неправильным. Ройтман заметил естественно. Некоторое время не возражал. Потом все-таки вмешался: «Анри, от того, что ты уморишь себя голодом, они не воскреснут. Грехи искупаются только делом». «У меня нет такой возможности», — говорю. «Пока нет. Будет». Я попытался при Данине. Он сказал: «Мало». Один роскошный маневр не искупается другим роскошным маневром. А Хазаровский вообще слышать не хочет.

Они кстати сразу просекают это состояние, я имею в виду «катарсис». Тон теплеет. Плюшки какие-нибудь тебе пытаются дать, вообще облегчить жизнь. У них сейчас много прав в этом отношении. Тогда было меньше. Ройтман считает, что после этого можно переводить в Открытый Центр. Или в Реабилитационный, что почти то же самое. А мне даже охрану не сняли, и я по-прежнему по блоку ходил в наручниках. Понимаешь, ну как это? Триста человек убил и три года отсидел! Несправедливо. Я еще шесть с половиной лет сидел после этого и до сих пор с браслетами хожу.

— Наручники тоже в кайф? — спрашиваю.

— Не поверишь: в кайф. По крайней мере, в Центре были в кайф. Сейчас уже не очень. Хотя после разговора с Хазаровским некоторое время наслаждался ситуацией. Знаешь, я же в Центр попал тепленьким. Я же никогда не считал, что убить триста человек — это хорошо. Так что по поводу оценки ситуации у меня с психологами сразу наблюдался некоторый консенсус. Но у меня была отмазка: я считал происшедшее военной необходимостью. Наполеон под городом Яффа расстрелял три тысячи пленных. Иначе не мог. Для того чтобы охранять не было людей. Отпустить — начать войну сначала.

Литвинову с Ройтманом потребовалось только убедить меня, что отмазка слабая. Они с этим легко справились. Тот факт, что мирные обыватели, путешествующие по маршруту Тесса — Кратос, — не военнопленные, которые могут продолжить войну, просто лежал на поверхности. Тот, что единственным полезным следствием правления Наполеона во Франции стал его кодекс, — был несколько сложнее, но тоже не бог весть каким открытием. Остальная его деятельность была, по сути, деструктивна и вызвала восхищение потомков разве что размахом. К концу его правления страна настолько обезлюдела, что в армию призывали подростков 14–15 лет. Так что в наше время он бы попал не на императорский трон, а в Психологический Центр.

Труднее всего господам психологам пришлось с идеей независимости Тессы. Они долго с этим возились. И, думаю, в этом было максимум технологии, а не психологии. Хотя и на психологическом уровне, в общем, понятно. Сначала меня убедили в порочности метода, и это бросило тень и на саму идею. В то, что идея порочная, я уверовал в это где-то в начале третьего года. И настал катарсис. Кстати, будь готов к тому, что тебе предложат изложить твое видение ситуации. Под биопрограммером естественно, чтобы ты не выдумывал, а говорил, как есть. Почему ты поступил так, а не иначе, и почему считаешь себя правым. А потом долго будут объяснять, почему ты не прав.

— Я уже сейчас могу объяснить, почему я не прав, — сказал я. — Мне это изложили последовательно Нагорный и Хазаровский.

— Но ты же не поверил.

Я покачал головой.

— В какой-то степени поверил.

— Ну, тогда им две недели делать нечего.

— Нагорный сказал, что будут лечить психологическую травму.

— Твой адвокат-прокурор видел твое психологическое заключение?

— Он опрос читал.

— Имеет право, конечно. Но как-то это не соотносится со светлым образом Александра Анатольевича. Все равно, что подслушивать на исповеди.

— Он разрешение спросил.

— И ты дал?

— Честно говоря, спросонья.

Меня вызывали по кольцу связи.

— Артур, — сказал Леонид Аркадьевич, — ты где? Половина первого.

— В Лагранже.

— Понятно. Ладно, спокойной ночи.

Стало холодно. На небе высыпали звезды. Вон там в зените — солнце Тессы — яркое зеленоватое, мерцающее.

— Император, — объяснил я отцу. — Интересовался, где я болтаюсь в такое время.

— Ну, конечно. Вдруг сбежишь, не поедешь в Центр. Ты же его этим опозоришь.

— Не опозорю, — сказал я.

— Психологическая травма со мной связана?

— Естественно.

— Наверное, я хуже сделал. Не надо было рассказывать.

— Надо. Моя мама тогда была с тобой? В тот день?

— Конечно. Я при ней отдавал приказы. И при тебе, кстати. Но ты ничего не понимал, естественно. Для тебя это была игра. А она все поняла.

— Как ты ей объяснил? Ты оправдывался?

— Сказал, что иначе бы нас взяли. Что, в общем, было правдой. Или убили. Скорее последнее.

— Писали, что в обмен на освобождение заложников ты потребовал независимости Тессы.

— Требовал, конечно. Императрица могла дать ее одним указом, но они даже шага не сделали в этом направлении.

— Твой чудовищный маневр спас мне жизнь?

Он вздохнул.

— Были, конечно, другие варианты. Например, я мог сдаться. Вас с Юлей не тронули бы… скорее всего. Но моих товарищей тронули бы обязательно. Сдаваясь сам, я бы сдал их. Вряд ли бы я смог купить им свободу ценой своей. Все бы были в блоке «F». Всем бы искололи вены. Но они бы были живы. Большинство из них погибли потом. И я бы отсидел меньше, и сейчас это бы надо мной не висело. Но я слишком привык во всем идти до конца.

Он встал из-за стола.

— Пойдем в дом, а то мы здесь окоченеем. Два часа. Оставайся у меня. Дом просто роскошный для государственного преступника. Спасибо Данину. На втором этаже можно постелить.

— Я поеду, — сказал я. — Возьму такси.

— Как знаешь.

Он проводил меня, вышел за дверь на улицу.

Круглый фонарь ярко освещал размашистую черную надпись «убийца» по всем воротам, по диагонали: из угла в угол. Я не стал ее закрашивать.