– Но ваш разговор с Варварой Михайловной продлился дольше, и вы опоздали.

Это снова не являлось вопросом, однако на сей раз Иван Алтынов не вполне угадал. Управляющий попробовал помотать головой; видно, никак не мог свыкнуться с мыслью о своей неподвижности. А затем сказал:

– Я опоздал, но не из-за продолжительности разговора. Мне пришлось в течение четверти часа Варвару Михайловну ждать – она назначила мне встречу в библиотеке, однако сама туда всё никак не приходила. Я весь извёлся, пока её ожидал. Ну, а наш разговор продлился не более пяти минут. Она хотела у меня спросить, не собираюсь ли я перевезти в усадьбу свою семью из Троицкого. А ведь Варвара Михайловна прекрасно знала, что Лиза, моя жена, ни за что не согласится жить в Медвежьем Ручье!

На сей раз Иван тёр подбородок не менее минуты. Если управляющий не врал – а вряд ли он был на это способен в своём теперешнем состоянии, – то картина вырисовывалась пренеприятная. Тут в разговор снова вступила Агриппина – видно, затянувшееся молчание ей надоело. Да и то сказать: беседу с господином Воздвиженским пора было завершать. Приближался вечер, а они с Агриппиной Ивановной так и не выработали плана дальнейших действий.

– И за это время, стало быть, кто-то забрал связку ключей из вашего флигеля? Но как же вы потом без них обходились? У вас имелись дубликаты?

Иван отметил про себя: Зинина бабушка снова перешла на речь образованной женщины. А вот Афанасий Воздвиженский, похоже, никакой перемены не уловил.

– Дубликатов у меня не было. Но аноним сразу оговорил в своей записке, что вернёт мне ключи на следующее утро. И не обманул: уже на рассвете они лежали на моём крыльце.

– И вы не спали до рассвета – ждали, кто их принесёт? – Это спросил уже Иван Алтынов; подозрения его делались всё более отчётливыми.

– Я не спал, да. Но принесли их, очевидно, ещё ночью. Я так и не увидел, кто это был.

– А вексель на предъявителя? Он лежал на крыльце вместе с ключами?

На сей раз управляющий безуспешно попытался изобразить кривую усмешку.

– Его там не оказалось. И я решил: меня просто обвели вокруг пальца. Хотел в тот же день пойти к господину Полугарскому и во всём признаться. Но тут получил ещё одну записку. Ни за что не угадаете, кто мне её доставил! – Он выдержал паузу, которую вполне можно было счесть театральной, потом проговорил: – Записку мне доставил почтовый голубь: сидел у меня на столе. Видно, влетел через форточку в мою комнату, пока меня не было. Я даже не сразу заметил, что у него к лапке что-то привязано.

– Да вы шутите! – Иван Алтынов удивился эпизоду с голубем чуть ли не сильнее, чем бездымному сожжению Прасковьи.

А вот Агриппина и бровью не повела.

– И что было в новой записке? – спросила она.

– Меня благодарили за помощь и спрашивали, в какой банк отправить для меня означенный вексель. Ведь ясно было: такие бумаги – не для голубиной почты. И ответ просили отправить с тем же голубем – просто выпустить его на улице.

Купеческий сын собрался уже было сказать, что голубиная почта так не работает. Нельзя отправлять голубя туда и обратно с донесениями. Голубь может вернуться в своё гнездо, если его увезти на некоторое расстояние. Но курсировать между двумя точками, будто челнок, голубь не способен. А затем Иванушку осенило: он понял, как обстояло дело. И промолчал – никаких комментариев высказывать не стал.

– И вы указание насчёт банка отправили, – констатировала Агриппина. – А когда получили деньги, то решили уволиться.

– Я решил уволиться ещё раньше. Но – да: деньги я получил в банке в тот же день, когда покинул усадьбу. Мне снова пришло сообщение с почтовым голубем: что вексель в указанный мною банк переправлен. Я даже пытался выяснить, когда обналичивал этот вексель, кто его переслал. Но мне сказали: отправитель пожелал остаться неизвестным. И я ни в чём не виноват!.. Это сама судьба сдала мне такие карты!

– Да уж кто бы сомневался… – пробормотал Иван.

А вот Агриппина задала вопрос, с которого им, пожалуй что, следовало начать:

– Так о чём же вы, Афанасий Петрович, беседовали со своею бывшей хозяйкой в день вашего бегства из Медвежьего Ручья?

Зина обнаружила, что Ванечка ошибся в своём непонятном предположении насчёт пропажи пистолета. Но прежде чем это случилось, произошло ещё много чего.

Пока они шли к господскому дому, девушка размышляла, чем же она будет лечить глаза Антипа? О том, как справляться с ожогами глаз, её баушка ничего ей не рассказывала. А главное – дочка священника думала о том, кто и какими словами должен будет поведать кучеру о чудовищной участи его сестры Прасковьи.

Однако с глазами Антипа ситуация оказалась совсем не такой скверной, как это представлялось изначально. К моменту, когда они все подошли к крыльцу двухэтажного каменного дома, заросший чёрной бородой кучер явно успел прозреть. Потому как с удивлением озирался по сторонам – словно не узнавал того места, в котором очутился. И продолжал тереть глаза испачканными в земле пальцами – изящными, совсем не кучерскими.

– Очень жалко вашу сестру! – обратилась к нему Зина; никаких иных слов она измыслить не сумела.

В бледно-голубых глазах кучера возникло выражение абсолютного непонимания.

– Сестру? – переспросил он. – Но у меня нет сестры!

Эрик Рыжий, извернувшись на руках у Зины, воззрился на Антипа своими жёлтыми глазищами; во взгляде его как будто читалось недоумение. А Никодим и Ермолай Сидорович только сокрушённо покачали головами. И Зина, шагнув к ним, произнесла шёпотом:

– Ладно, не говорите с ним пока о сестре. И отведите его во флигель – только не в тот, где заперли Левшина.

О том флигеле Зина должна была ещё переговорить с Николаем Павловичем. Она увидела, как на крыльцо вышла Любаша, и собиралась у неё спросить, как самочувствие господина Полугарского. Но не успела никаких вопросов произнести.

Первое, что Зина ощутила: кошачий бок отвердел под её ладонью – так сильно напрягся Рыжий. Девушка повернулась к Антипу, на которого по-прежнему взирал Эрик, – и онемела при виде открывшегося ей зрелища.

Чернобородый кучер стоял всё там же, куда его привели Никодим и Ермолай Сидорович: подле клумбы с увядшими цветами. Но теперь весь контур его тела светился по краям, словно сотня незримых свечей горела у него за спиной. Волосы у него на голове шевелились наподобие маленьких чёрных змей, и отдельные фрагменты бороды тоже пришли в самопроизвольное движение. Можно было бы подумать, что в лицо кучеру задувает ураганный ветер. Вот только в Медвежьем Ручье не наблюдалось сейчас даже легчайшего колыхания воздуха. А при каждом вдохе Антипа грудь его всё более и более раздувалась, как если бы выдыхать он забывал. И Зина со странной отрешённостью подумала: сейчас у него лопнут лёгкие.

Однако случилось нечто иное. Антип вдруг широко разинул рот, и наружу из его горла потек зеленоватый свет – какой обычно испускают гнилушки на старых пнях. Любаша у Зины за спиной издала такой пронзительный возглас удивления, что даже Эрик вздрогнул. Но никто из свидетелей происходящего не сдвинулся с места, будто сам знойный воздух жёсткой хваткой держал их всех.

Зеленоватый же свет сформировал рядом с Антипом небольшое туманное облачко: завис над землёй на уровне его лица, образовав горизонтальную полосу аршина в два длиной. Сквозь облачную муть борода кучера смотрелась как размазанный по его лицу и по рубахе дёготь. И видно было, как на лице кучера подтаявшими кусками льда слезятся глаза.

А потом Антип испустил вдруг жуткий протяжный вой – куда страшнее волчьего; и тут же упал на четвереньки, словно и вправду решил изобразить волка. Однако и Зина, и все, кто был возле дома, на кучера поглядели мимолётно, вскользь. Ибо всё их внимание притянули к себе начавшиеся метаморфозы зелёного облака.

Оно начало как бы расплёскиваться в разные стороны, одновременно меняя своё положение с горизонтального на вертикальное и насыщаясь многоцветными красками. При этом очертания его с каждым мигом всё более походили на силуэт человека: женщины в диковинном платье из кувшинок, чью голову покрывала накидка из множества слипшихся между собой чёрных перьев. Но не вороньих, скорее всего – лебяжьих. «Да ведь это же Прасковья!» – ахнула мысленно Зина.