Иногда в полной тишине дома ты напеваешь – убедиться, что еще не оглохла.

Занятия бегом научили тебя кое-чему. Главное в марафоне – не думать о финише. Не представлять финишную черту. Существовать в настоящем. Единственный способ этого достичь – шаг за шагом продолжать движение. Не обязательно искать в этом прелесть. И уж точно не удовольствие. Важно только остаться в живых.

Ты высматриваешь видеокамеры. Находясь в одиночестве в спальне и в кухне во время еды. Ты не знаешь наверняка, правду ли он сказал или все выдумал. Ты ничего не замечаешь, но ведь их легко спрятать между двумя книгами, в углу подвесного потолка, за кухонным шкафом… Ты веришь, что он все видит.

Утром по выходным они уходят, упаковав ланч в набитые рюкзаки. До вечера ничего не слышно, кроме птичьих трелей. Сесилия возвращается уставшей, однако с радостью делится впечатлениями о походе, новых открытиях, блужданиях по библиотеке или музею. Ты извлекаешь информацию из каждой ее фразы. Холод: должно быть, рядом горы, и ты все еще на севере штата. Нельзя сказать наверняка. Иногда она упоминает названия близлежащих городов. Тебе они ни о чем не говорят. Ты можешь находиться где угодно.

Сесилия расспрашивает тебя. Хочет знать, чем ты занимаешься, пока ее нет дома. Ты повторяешь ложь, состряпанную отцом: удаленная работа в службе поддержки клиентов в IT-компании. В дополнение к этому придумываешь жизнь для той Рейчел, которой Сесилия тебя считает. Послеобеденное чтение – не совсем ложь. Туманное упоминание магазинов, о которых слышала от ее отца. Ты воздерживаешься от того, чтобы снабдить Рейчел друзьями или семьей. Нельзя полагаться на память – вдруг она не сохранит выдуманных персонажей, подробности их жизни… Девочка не глупа. Если проколешься, она заметит.

Тебе нельзя ни к чему прикасаться, но глаза вольны путешествовать куда угодно. Как в детстве, когда мама водила тебя по магазинам: трогай только глазами. Ты обегаешь взглядом кухню, изучаешь гостиную. На книжной полке рядком стоят медицинские триллеры. Сидя на диване, склонив голову набок, пытаешься разобрать названия. Что ты выискиваешь? Определенный порядок? Тему? Объяснение тому, кто он такой и чем занимается, спрятанное между «Вскрытие показало» и «Штамм “Андромеда”»[166]?

Она прямо здесь, пульсирует в стенах, тихо гудит под паркетным полом. Истина о нем, заключенная в самом сердце дома.

В каждом предмете сокрыта история, правдивая или нет – другой вопрос. Медицинские триллеры в мягкой обложке – коллекция покойной жены, оставшаяся после череды отпусков, или предостережение о темной одержимости человеческим телом? Детские фотографии Сесилии – в бассейне отеля, с «выпускного» в третьем классе, в глубоко нахлобученной шляпе ведьмы на Хэллоуин – обычные символы семейной жизни или театральный реквизит, размещенный только для видимости?

Что в этом доме – его? Или это съемочная площадка, альтернативный мир, собранный по кусочкам, чтобы скрыть истинное «я»?

Ты видишь одни вещи и подмечаешь отсутствие других. Нет стационарного телефона. Нет компьютера. Возможно, где-то лежит ноутбук, запертый в ящике стола и защищенный паролем; его достают только для выполнения организационных задач и домашних заданий. Мобильники вечно в карманах. Сесилии даже не позволено оставлять свой: он у нее исключительно для школы и уроков рисования. Едва она приходит домой, отец протягивает ладонь, и дочь кладет на нее телефон. Ей тринадцать. В тех редких случаях, когда девочка выражает недовольство, он говорит, что не позволит ей тратить время на социальные сети – мол, потом она еще спасибо ему скажет. Сесилия вздыхает, но не перечит.

Твои глаза возвращаются к книгам в мягких обложках, к фотографиям, к аккуратным стопкам журналов о природе на столике. Ты ищешь ответы. Человека. Свидетельства жизни. Его историю.

Ночью ты видишь сны. Образы преследуют тебя со времен сарая: ты со всех ног бежишь по проселочной дороге. По обочинам растут деревья. Сзади настигает звук его дыхания, от шагов исходит угроза.

Ты резко просыпаешься. Даже во сне он не оставляет тебя в покое. Но ты бежишь, и на краткий миг все кажется реальным. В темноте ты стараешься подольше удержать эти ощущения: наполняющая тело энергия, взмахи руками, восхитительный обжигающий горло воздух.

Самое поразительное открытие ты делаешь однажды вечером, за тарелкой вегетарианского пирога. Сесилия смотрит телевизор. Ник из Арканзаса выбрал «Девизы» за четыреста.

– Эти два латинских слова составляют девиз морпехов США, – говорит Алекс Требек.

– Semper fidelis[167], – отвечаете одновременно ты и идеальный отец. Он медленно поворачивает голову. Впервые в присутствии дочери смотрит тебе прямо в глаза.

– А ты откуда знаешь?

Его тон требовательный, напряженный. Видимо, ты задела какую-то важную струну.

Ты не хочешь называть ему настоящую причину. Предпочла бы сохранить при себе воспоминания о марафоне морских пехотинцев[168] 2012 года. Вечерний поезд от Пенсильванского вокзала до Юнион-Стейшн, ночь в отеле и подъем по звонку в четыре утра. Автобус, набитый фигурами в нейлоновых костюмах, прогулка до Пентагона в предрассветном тумане. Мужчины в форме обыскивают твой пояс для бега, просматривают пакетики углеводного геля с кофеином, адвил в индивидуальных упаковках, питательные батончики. Государственный гимн, затем выстрел. Тридцать тысяч бегунов. Четыре часа и двадцать минут. Виргинские леса по обеим сторонам трассы, бесконечный участок шоссе в удушающей жаре и, наконец, финишная черта. Снова люди в военной форме. Вручение медалей. Твои усталые ноги, потное тело, ленточка на шее. Бегун рядом с тобой произносит два слова, обращенные к морскому пехотинцу: Semper fi.

Ты не хочешь, чтобы он все это знал. Что однажды, если представится случай, ты сможешь убежать.

Но не сейчас. Твое тело пока не готово. Второе правило выживания за пределами сарая: готовься. А до тех пор сиди тихо. Ешь. Смотри «Джеопарди!». Отвечай на вопросы за обеденным столом.

Пока отец с дочерью ждут твоего ответа, ты составляешь в голове наиболее правдоподобную ложь.

– У меня был инструктор по фитнесу, бывший морпех. Он нам рассказал.

Отец озадаченно поднимает бровь. Ковыряет свой кусок пирога. Непохоже на него. Он не из тех, кто колеблется. Он или ест, или нет.

Сесилия заговорщицки наклоняется вперед.

– Папа тоже был морским пехотинцем. – Она дергает подбородком в сторону отца. Тот пытается ее остановить: «Сесилия…», но девочка продолжает: – Бросил колледж ради службы.

Твоя вилка звякает о тарелку. Морской пехотинец.

– Ого.

Единственное, что тебе удается выдавить.

– Санитарный инструктор, – тихо бормочет он, вынужденный открыть часть своего прошлого. Ту, которую надеялся сохранить, как и ты с марафоном.

Ты не знаешь, чем занимается санитарный инструктор. Он бросил колледж, чтобы стать одним из них, – по-видимому, санинструктору не требуется медицинского образования.

История вырисовывается сама собой: человек, который хотел стать врачом, но не смог. Вырванный из учебного процесса водоворотом мыслей, навязчивым циклоном, мощной волной. Он не бросил учебу, чтобы служить, как сказала дочь. Скорее, бросил и пошел служить. Стал санитарным инструктором. Его комиссовали, с почетом или с позором – неизвестно.

Что-то привело его сюда, где бы вы ни были. Он нашел работу. Женился. Обзавелся семьей и домом. Стал тем, кого ты знаешь.

Ты опускаешь вилку, кладешь ладонь поверх салфетки. «Он бросил учебу, чтобы служить».

Воспоминания: дедушка друга, похороны на Арлингтонском кладбище. Барбекю на Четвертое июля, твой отец за грилем, мама в красном платье. Кантри-песня о флаге, свободе и мести. Аудитория в Университете Нью-Йорка и ветеран со служебной собакой, ставшей талисманом класса. Три слова, которые говорят, когда приходит время отдать дань уважения.