Я нашла гримерную, внутри еще горел свет, дверь никто не охранял.

В гримерной не было ни души. Я прошла вглубь комнаты и в углу наконец увидела девушку, сидящую за туалетным столиком. В зеркале отражался броский макияж и волосы, завитые по последней моде. Она была одета в простое черное платье, лишь на груди и плечах расшитое толикой блесток, напоминающее наряд вечного траура.

Я приехала сюда не ради нее, да и вообще не думала, что когда-либо еще в своей жизни ее увижу. И все-таки, когда далеко от дома встречаешь старого знакомого, так или иначе следует поздороваться.

– Сколько лет, сколько зим! – Я подошла к ней, и теперь в зеркале отражались два лица: ее и мое. – Как мне к вам обращаться: госпожа Цэнь или госпожа Гэ?

– Зовите меня Сюэлянь.

– Это ваше новое имя?

– Теперь у меня только это имя и есть.

Глаза, смотревшие на меня из отражения, были, как и прежде, пусты, как высохший колодец. По-видимому, даже пережитое за прошедшие два года не смогло их наполнить.

– Госпожа Сюэлянь, я ищу сбежавшую из дома барышню Инь по поручению ее семьи. – Я вытащила из сумки фотографию и протянула ей. – Не видели ли вы ее?

– Значит, ее зовут Инь, а говорила, что ее фамилия Ин. Хоть и солгала, но максимально честно.

– Похоже, вы с ней встречались.

– Вы опоздали. Она работала тут вплоть до вчерашнего вечера.

– Когда она приехала?

– С неделю назад. Сказала, мол, семья разорилась и она сбежала в Шанхай, умоляла нашего хозяина дать ей работу и кусок хлеба.

– И ее взяли работать партнершей по танцам?

– Да. Видно же, что эта барышня Инь из благородной семьи, заставить ее полы мести было бы расточительством. Танцевала она хорошо, и лицом недурна. Она быстро стала тут популярна. Но характер знатной барышни в конце концов вырвался наружу. Вчера был тут один любитель распускать руки, они начали ругаться, она еще и драться полезла, а утихомирилась, только когда хозяин отвесил ей пару пощечин.

– Вот так урок для нее.

– На этом дело не закончилось. Она вернулась в гримерную, все еще рыдая, плакала навзрыд. Сестрица Хуэйсинь, наша старшая танцовщица, долго-долго ее успокаивала. Наконец она перестала плакать, и Хуэйсинь спросила ее: неужели нет другого выхода, может, ей все же заняться чем-то другим? Тут только она рассказала нам, что на самом деле сбежала из дома, потому что поругалась с семьей. И сказала, раз везде приходится терпеть насмешки и унижения, уж лучше пусть от родных дома. Сестрица Хуэйсинь вместе с ней пошла к хозяину, выпросила зарплату за эти несколько дней – как раз хватило купить билет обратно в административный центр. Мы с девочками собрали пару юаней ей в дорогу. Если ничего не стряслось, она, наверное, уже дома.

– Получается, я зазря приехала в Шанхай.

– Получается, да. Но, думаю, раз барышня Инь цела и невредима вернулась домой, ее семья сделает вам денежный подарок в знак благодарности.

– Хотелось бы верить. – Узнав, что случилось с барышней Инь, я могла бы развернуться и уйти, но желание поговорить меня остановило. – Может, расскажете мне, что случилось два года назад?

– Вы и так все знаете, о чем тут еще говорить? – сказала она. – Я самозванка, настоящая Гэ Линшу умерла в возрасте восьми лет, это я столкнула ее в пруд, и она утонула.

– Меня вы этой ложью не обманете.

– Почему же вы мне не верите, госпожа Лю?

– Я говорила с девушкой с фабрики, которая якобы раскрыла правду, и она подтвердила, что это вы велели ей рассказать эту историю про Лили.

– И что это значит?

– Что вы шаг за шагом заставили меня прийти к выводу о том, что вы самозванка. Сейчас я понимаю, что все улики доставались мне слишком легко – потому что вы сами их подбрасывали. Нарочно повели меня к пруду в день, когда мы были в приюте, чтобы рассказать мне, как умерла Лили. Велели той фабричной работнице написать анонимное письмо, специально назначили встречу в половину девятого утра – и не где-нибудь, а в парке у старой переправы. Гэ Линъи в это время будет в школе и никак не сможет прийти на встречу, но вы знали, что она обязательно поручит это дело мне. Листок, вырванный из приютской метрической книги, вы намеренно оставили в сумке – чтобы я его обнаружила. Потому что знали: когда вы сбежите из дома семьи Гэ, я непременно осмотрю ваши личные вещи. Если бы вы и вправду хотели уничтожить улики, возможностей сжечь этот листок у вас было сколько угодно.

– Зачем же мне убеждать вас в том, что я не родная дочь Гэ Тяньси, какой мне от этого прок?

– Не знаю. Я не могу объяснить, зачем вы это сделали, но именно так все и было. Заставили меня поверить, что вы самозванка, а потом отказались от миллионного наследства и сбежали, прихватив ничтожные четыреста юаней…

– Четыреста семьдесят два.

– Прошу прощения, столько времени прошло, точную сумму я забыла, – сказала я. – Может, все-таки расскажете мне сейчас, зачем вы разыграли этот спектакль?

– Ладно, расскажу. Все равно, кроме вас, эта история никому больше не интересна.

Она на секунду умолкла, словно не знала, с чего начать.

– Гэ Тяньси в самом деле мой отец, и он погубил мою мать. Матушка была танцовщицей, одной из самых известных в Шанхае, вышла за него замуж, родилась я. Но он вскоре бросил нас обеих и уехал, по слухам, куда-то на север. Много лет матушка каждый день ждала, что он вернется.

– А потом?

– Ее надежды сбылись, и он вернулся. Мне тогда было восемь лет, и я все помню очень отчетливо. Была весна, вечером кто-то постучал в дверь. Матушка словно узнала этот стук, одновременно и испугалась, и обрадовалась. Она побежала открывать и вернулась в комнату, ведя за руку мужчину. Он был одет в изношенный халат, весь в пыли с головы до ног. Как вошел – сразу бессильно упал на стул. Я помнила его лицо по фотографии. Мать велела назвать его «папой», я сначала отнекивалась, но потом все-таки подчинилась. Он сказал, что всю дорогу ничего толком не ел, и матушка быстро принесла пару закусок утолить голод, а потом накрыла большой стол, даже вино поставила. Он опрокинул пару-тройку рюмок и вдруг как заплакал, стал жаловаться, как тяжело ему было на чужбине все эти годы, сказал, что хочет остаться в Шанхае, жить вместе с женой и дочерью, чтобы мы стали снова счастливой семьей. Спросил мать, согласна ли она. Она, конечно, согласилась, постелила ему постель. А он опять ее обманул.

– Снова сбежал?

– Да. К утру следующего дня его и след простыл, да еще украл матушкины накопления, все подчистую. С того момента матушка потеряла всякое желание жить. Перед тем как покончить жизнь самоубийством, она и меня решила забрать с собой. Она схватила меня за шею и держала мертвой хваткой, пока я почти не потеряла сознание. Не знаю, в ней вдруг проснулось милосердие или она подумала, что я уже мертва, но я выжила. Открыв глаза, я увидела, что матушка висит под потолком… Странно, право, любой другой на моем месте разрыдался бы, рассказывая эту историю, а я и слезинки не могу выдавить.

– Рыдать через силу и не стоит.

– Работая танцовщицей, матушка накопила ни много ни мало пятьсот юаней. Потом зарабатывала на жизнь шитьем и рукоделием, но этого не хватало, и за несколько лет она потратила часть сбережений. Когда ее муж украл деньги, там оставалось четыреста семьдесят два юаня – матушка по привычке всегда записывала расходы и доходы, поэтому я знала точную сумму.

– Именно эту сумму вы и взяли, сбежав из поместья Гэ.

– Я дала ему последний шанс. Если бы он вспомнил, сколько денег тогда украл у матушки, то убедился бы, что я и правда его дочь, но понял бы, что, несмотря на кровное родство, я его ненавижу. Но конечно же, он не вспомнил. Такие, как он, всегда помнят каждый фэнь, которого лишились из-за других; а когда сами грабят, считают, что так оно и должно быть, и, конечно, сразу об этом забывают.

– Значит, все это было ради мести?

– Госпожа Лю, вы же образованный человек, наверняка знаете миф про Орфея, – сказала она. – Орфей отправился в подземный мир, чтобы вернуть свою жену Эвридику, и почти преуспел, но в последний момент оглянулся назад и вновь потерял ее. Я жила в приюте, когда впервые услышала этот миф, и сразу же подумала о матушке. С одной утратой сильный человек еще может справиться, но что, если находишь потерянное и снова теряешь? Удар от еще одной потери, пожалуй, никто не в силах пережить.