Стены украшали нежно-зеленые обои с узорами из листьев и трав в западном стиле. Шторы лазурного цвета, окно было наполовину открыто, в стекла вставлены витражи трех разных цветов: красный, как вино, синий, как эмаль, и желтый, как янтарь. На столе из орехового дерева в английском стиле стояла молочно-белая лампа, по форме напоминающая тюльпан, рядом лежали несколько прошивных книг и тушечница, похожая на кусочек черепицы.
Гэ Линъи сидела на стуле, выкрашенном в кофейный цвет, с ног до головы одетая в наряд в европейском стиле, цветовая гамма которого, впрочем, сразу заставляла вспомнить строчку из стихотворения Цинь Шаою[317]: «… в лазурной блузе и абрикосовой юбке…» – и делала ее похожей на классическую влюбленную барышню из какой-нибудь книги. Она отложила в сторону кисть, которую держала в руке, сняла очки с оправой из панциря черепахи-биссы и поднялась мне на встречу.
Она уступила мне стул, а сама пересела на кровать, застеленную покрывалом цвета озерной воды с сине-зеленым отливом.
Я не сразу заметила, что на столе лежит лист бумаги для каллиграфии с золотой крошкой, исписанный мелким почерком в стиле кайшу – иероглифов сто или чуть больше, похоже было, что это стихотворение. Несмотря на узнаваемый стиль «Линфэйцзина»[318] и, очевидно, немало потраченных сил, правильным и мощным чертам не хватало гладкости и ритма. Наверное, все, кто привык писать автоматической ручкой, так или иначе сталкиваются с такой же проблемой, когда берут в руки кисть для каллиграфии.
– Госпожа Лю, вы как раз вовремя, я только-только закончила стихотворение «Пруд, сверкающий золотом», написала его в стиле Лю Жуши[319].
Чернила на листе бумаги уже высохли, и нигде не было видно следов исправлений. Очевидно, что она не «только-только закончила», а давно уже переписала стихотворение начисто. У меня язык не повернулся разоблачить эту очаровательную ложь; я взяла листок в руки и стала читать:
День угасает, веет ветром с воды,
Во сне прихожу я на берег пруда,
Где лотос цветет.
В воспоминаньях о Чжэцзянских горах,
Где давно я была и видела снег.
Но снова вернуться туда не могу,
Боюсь, меня ждет только ивовый пух.
И вот я в саду, что моменты хранит,
Где ивы прекрасны и птицы летят.
Что было, то в прошлом, уже не вернуть.
И правду о том говорят.
Как древа растут, так состарились мы,
И тысячи веток кружат на ветру.
Но дождь не приходит.
Беседка вблизи, ранит сердце мое
Ее неизменный вид.
По миру блуждала много дней напролет,
А время, как иней, грызет красоту.
Я встречи страшусь, старый друг мой придет,
Так много ухабов мой жизненный путь
В себе сохранил.
А нашу любовь омрачила тоска,
Страдания в ней, что поэт бы воспел.
Но даже залить это горе вином
Нельзя, как и строчку письма написать,
Ведь знаю, уже не увижу ответ,
И никогда не найдутся слова,
Чтоб выразить горе мое.
– Вы чем-то расстроены? – спросила я. – Стихотворение пронизано такой тоской по прошлому, словно вы по чему-то скучаете.
– Нет, что вы, это просто поэтический прием. Вам не понравилось мое стихотворение, госпожа Лю?
– Понравилось, даже очень.
– С тех пор как вышли «Разные суждения о поэзии жанра цы»[320] и «Избранные слова» профессора Ху[321], люди стали неправильно понимать слово «чистота» и метафоры «белоснежный камень», «заснеженное поле». Дай я почитать это стихотворение моим одноклассницам, почти никто из них его не поймет.
– Вы еще так молоды, а уже разбираетесь в поэзии получше книжников, которые заперлись в своих башнях из слоновой кости. Но некоторые строки, право, словно нарочно вас старят: очевидно, что автор – молодая девушка, но зачем-то пишет «А время, как иней, грызет красоту» и «Я встречи страшусь, старый друг мой придет».
– Это просто для рифмы, – сказала она, но вздохнула, как будто на душе у нее было неспокойно.
– Честно сказать, когда вы впервые пришли ко мне в агентство, я сразу поняла, что у вас выдающиеся способности.
– Правда? Как же вы это поняли?
– Когда вы назвали имя Цэнь Шусюань, добавили, что в иероглифе «сюань» сверху «трава», боясь, что я неправильно пойму, о каком ключе идет речь. Думаю, вы вспомнили строчку из «Ши цзина» с комментариями Мао[322]: «Где найти мне траву забвенья[323], чтоб посадить у северной стены?»
– На самом деле мне вспомнился отрывок из поэмы Жуань Цзи[324] «О чувствах».
– Если не путаю, там есть строчка: «Неужто забвенья трава проросла?» – с отсылкой к классическому сюжету из «Ши цзина».
– Да, я имела в виду именно ее. Мне раньше казалось, что в этом стихотворении нет ничего особенного, но в последнее время оно почему-то все больше мне нравится, – сказала она и по памяти продекламировала:
Влекомые ветром, как два мотылька,
Кружились две феи, под ними река.
В тот год Цзяо Фу этим брегом ходил,
Однажды подарок от фей получил.
Из яшмы подвески на солнце блестят,
Дарителей помнят они аромат.
Едва Цзяо Фу те подвески забрал,
За пазуху спрятал, а сам воспылал
Любовью к тем феям, их дивной красой.
И с этого дня потерял он покой.
Известно, то самая крепкая власть.
Пред феями теми мог город ниц пасть.
И так, Цзяо Фу постепенно пленя,
В нем страсть разгорается день ото дня.
Но вкралось волненье, развеяло сон.
О женских покоях задумался он.
Давно ли тревога туда забрела?
Неужто забвенья трава проросла?
Зачем наряжаться, когда ждешь дождя,
А солнце сияет опять, восходя?
Как дружбу, что крепче и тверже камней,
Сменила разлука и горечь о ней?
– Вы с сестрой на днях ходили к реке на прогулку?
– Да нет. Вы считаете, тут главное – первая строфа: «Влекомые ветром, как два мотылька, кружились две феи, под ними река»? А я думаю, основная мысль, наоборот, скрыта в конце: «Как дружбу, что крепче и тверже камней, сменила разлука и горечь о ней?»
