– У меня денег-то и нет.
– Вещи дочери господин Цэнь тоже забрал с собой?
– Их – нет, не забирал.
– А вчерашний мужчина в костюме обыскивал дом?
– Тоже нет.
– Хоть это хорошо. В портфеле Цэнь Шусюань должна была остаться фотография, точно такая же, как та, что я вчера вам показывала. Если найдете ее, я готова заплатить.
Я вытащила пятиюаневую купюру, она кивнула, увидев деньги, и пошла в дом. Вскоре она вернулась с фотографией в руках.
– Эта?
– Да.
Я не была уверена, что фотография Цэнь Шусюань мне вообще еще пригодится, но знала: я только что совершила убыточную сделку. Как ни крути, фотография не может стоить столько же, сколько туалетный ларец, доверху заполненный украшениями. С другой стороны, эти пять юаней я могу потом спросить с Гэ Линъи, так что будем считать, что это было пожертвование в пользу бедных.
Время близилось к полудню, поэтому я взяла фотографию, попрощалась с Изумрудной Луной и направилась в сторону порта, где мы договорились встретиться с Кэрол.
Портовый квартал раньше был частью британской концессии, он вернулся под управление местных властей только после победы в Северном походе[266], и то на это потребовались длительные переговоры. Но правительство считало район возле порта чем-то вроде незаконнорожденного ребенка – чуть ли не ублюдком, – которого лучше убрать с глаз подальше, и отказывалось выделять на его развитие хоть один юань из бюджета. И все-таки оставленное британцами наследство продолжало жить: пересекающая портовый квартал улица Динляо по-прежнему была самой роскошной во всем нашем городе, и спроектированная правительством новая улица Фумэй с ней даже рядом не стояла.
Редакция «Восточного вестника» располагалась здесь же, на улице Динляо, занимая ни много ни мало целое здание.
Мы с Кэрол договорились пообедать в кофейне рядом с редакцией, название которой я никак не могла запомнить: точно начинается с английской H, не то Hestia, не то Hysteria.
Кэрол когда-то рассказывала, что кофейня сначала была кабаком при располагавшемся рядом танцевальном клубе, но дела шли плохо. Клуб существовал на грани разорения, и владелец решил утром и днем продавать хотя бы кофе; но любителей кофе в нашем городе тоже немного, так что тут стали готовить простые европейские блюда. Это также особой прибыли не приносило. Напоминает мне одежду, неподходящую по размеру или фасону: можно много раз перешивать, переделывать и в конце концов надеть, и все равно она не будет сидеть так же, как пиджак или платье, сшитые по фигуре.
Я зашла внутрь и увидела, что Кэрол уже тут: она сидела за столиком в глубине зала и со скучающим видом листала меню.
Мы договорились встретиться здесь исключительно потому, что тут тихо, даже пустынно, и нет посторонних ушей, как в ресторанах по соседству. И точно: время обеда, а кроме нас в кофейне сидела только одна школьница, которая засыпала над сборником «Преступление, подобное цветку» Шао Сюньмэя[267] за столиком у окна.
«Сбежать с урока и коротать время в кофейне – это, наверное, единственное, что – и то с большой натяжкой – можно назвать „преступлением“ в ее жизни», – подумалось мне.
Я села напротив Кэрол.
– Вечно ты опаздываешь.
– Может, в следующий раз лучше встретимся где-нибудь поближе к моему агентству? Глядишь, тогда опоздаешь ты.
– Ладно-ладно. У тебя там нет таких мест, как эта кофейня.
Кэрол – англичанка, родилась и выросла в нашем городе, ее родители – миссионеры. У нее темно-рыжие волосы, карамельные глаза, а кожа – белая, словно сливки. Как и у многих европейцев, ее скулы – и совсем немного нос – украшали веснушки, но такие бледные, что достаточно было щепотки пудры, чтобы их скрыть. Такая внешность приносила ей немало неудобств в работе журналистом, но и не раз выручала.
Она протянула мне меню, давая понять, что сама уже выбрала. Я позвала официанта и заказала рис с курицей карри, а Кэрол – жареные свиные ребрышки в остром соусе.
Мы с Кэрол познакомились в Нью-Йорке, это было еще до Великой депрессии.
Меня тогда только-только бросил муж, и я оказалась за границей одна-одинешенька, а компенсацию за развод из дома мне еще не прислали. Кэрол училась в Барнардском колледже[268], прочла в газете про мой развод и каким-то образом не просто нашла меня, но еще и уговорила дать ей интервью. На встречу она принесла мне пачку американских долларов, я приняла деньги и два часа к ряду плакалась ей на жизнь, даже раз или два пыталась высморкаться в купюры, но Кэрол меня остановила.
С того момента мы стали подругами и поверяли друг другу все тайны.
В Америке я зарабатывала на жизнь, работая прачкой для семей иммигрантов из Китая, и с трудом сводила концы с концами. Кэрол, хотя и была бедной студенткой, все же жила получше моего и часто помогала мне деньгами. С ее помощью мой английский улучшался не по дням, а по часам, очень скоро от стирки одежды я перешла к продаже «подпольного вина» и меньше чем через год накопила денег на билет на паром, чтобы вернуться обратно в Китай. Кэрол к тому времени закончила учебу и предложила вместе поехать в ее родной административный центр. Она, как и хотела, начала работать журналистом, а я, решив воспользоваться своими исключительными навыками: водить машину, драться и обращаться с револьвером, – открыла детективное агентство.
К слову сказать, ту компенсацию за развод я не получила до сих пор.
– Что у тебя с лицом?
– Да столкнулась вчера с одним, – я картинно потерла левое предплечье, – а сюда пришелся удар ногой.
– Тогда неудивительно, что ты заказала курицу карри.
– Ну да, только это блюдо и можно есть одной рукой.
Она положила на пустой стол ключи от машины.
– Водить-то ты можешь?
– Плечо только при движении адски болит, совсем без одной руки я же не осталась.
– Опасная у тебя работа, госпожа детектив, может, сменишь профессию? Приходи к нам в редакцию!
– Ты сама знаешь, как я пишу: на китайском – хуже, чем ты, а ты англичанка, про мой английский и говорить нечего. Кто меня возьмет-то в вашу редакцию?
– В газете необязательно статьи писать, можно заниматься расследованиями.
– Сейчас я чаще работаю на сильных мира сего – и то попадаю в неприятности. А как начну расследования для газеты, богатые и влиятельные будут видеть во мне своего врага. Это еще опаснее, скажешь нет?
– Логика в твоих словах, конечно, есть, но убедить ты меня не убедила. Да, порой мы идем против сильных мира сего, публикуем статьи об их ошибках или махинациях, но никогда не будем злить такого человека, как Гэ Тяньси.
– Я и сама такого не ожидала, – сказала я, – думала, я помогаю одной школьнице отыскать другую школьницу, только и всего.
Официант принес свиные ребрышки и рис с курицей карри, которые мы заказали. Кэрол, как и всегда, тщательно резала еду на кусочки столовым ножом, словно следовала заповеди «не есть неправильно разделенное мясо»[269]. Она медленно жевала, а я, наоборот, быстро проглотила все блюдо, даже не успев распробовать вкус этой кашицеобразной массы табачного цвета у себя на тарелке.
– Ты хотела узнать о Гэ Тяньси?
– Расскажи, что ты о нем знаешь?
– Что ж, хорошо.
Она крикнула официанта, чтобы тот убрал тарелки и протер стол, вытащила из сумки сложенную пополам газету и разложила на столе. Полистав газету, она нашла довольно расплывчатую фотографию в анфас и ткнула в нее пальцем.
– Вот Гэ Тяньси.
Гэ Тяньси на снимке был полным, с особенно жирными ушами. Маленькие поросячьи глазки смотрели куда-то мимо объектива. У него был прямой нос с длинными ноздрями, напоминавшими косточки от китайского финика. Широкие массивные губы украшали усики, а подбородок был гладко выбрит. Волосы местами поредели, хотя проплешин еще не было, и частично поседели, и на черном как смола заднем плане фотографии ярко выделялись седые волоски.
