Спросив пару прохожих, я прошла по извилистым переулкам и до темноты успела найти место, которое назвала сестрица Фэн. Я постучала в ведущие во дворик узкие деревянные ворота, но никто не отозвался. Я постучала еще и еще раз, пока не услышала звук шагов, и наконец ворота открыла девушка, которой по виду не было и тридцати.

С первого взгляда я поняла, что она та, кого я искала. Другие женщины, с какими бы несчастьями ни столкнулись, всегда умеют скрыть это, на ее же лице словно вырезаны были слова «горькая судьба».

Она, должно быть, старалась красиво нарядиться, но и роскошное платье, и броский макияж только подчеркивали желтушный цвет лица. Уложенные локоны намокли под моросящим дождем и висели на лбу, закрывая нахмуренные брови, словно собирались насквозь пронзить тусклые глаза. На губах виднелись следы алой помады, которую нанесли таким жирным слоем, что они напоминали забродивший тофу. Старомодное красно-черное ципао из плотной ткани делало ее похожей на подгнившую ягоду личи.

– Вы Изумрудная Луна?

Она помедлила, но потом сказала:

– Да.

Я вытащила из сумки фотографию и протянула ей.

– Передайте вашему господину, он поймет.

Она взяла фотографию, с минуту постояла в оцепенении, потом задумчиво кивнула, развернулась и быстрым шагом ушла прочь. Я последовала за ней во двор.

Двор был маленький, всего-то несколько шагов в длину. Сквозь щели между неровно уложенной плиткой на земле пробивались сорняки. Два одноэтажных строения из серого кирпича, конечно, не разваливались на глазах, но явно многое пережили. У низенькой ограды росли хосты: ярко-зеленые листья тянулись к верху, но даже намека на цветение еще не было видно.

«Арендная плата здесь, должно быть, совсем невысокая», – подумалось мне.

Она вернулась очень быстро и сунула фотографию мне в руки.

– Он велел спросить, откуда у вас эта фотография.

– Я скажу ему лично.

– Он сейчас никого не принимает.

– Я не из тех, встречи с кем он боится.

Услышав это, она тут же облегченно вздохнула и сказала:

– Тогда ладно, идемте со мной.

Она повела меня в дом прямо напротив ворот. Только мы зашли в гостиную, из спальни послышался хриплый голос: «Изумрудная Луна, воды!»

Я посмотрела на заварочный чайник на столе и кинула вопросительный взгляд на «падшую женщину». Она кивнула, мол, да-да, но лицо осталось совершенно безучастным.

Я взяла чайник и направилась в спальню. Изумрудная Луна за мной не пошла.

Спальня была обставлена совсем просто: из мебели только одна кровать, два платяных шкафа. Кровать застелена покрывалом в бело-синюю полоску, местами полинявшим. По центру постели стоял черный лакированный поднос, украшенный перламутром, а на нем – латунная лампа со стеклянным колпаком, над которой разогревают опиум, и ее тусклый свет мерцал, словно блуждающий огонек. Господин Цэнь возлежал рядом, сжимая в руке пурпурного цвета курительную трубку. Изящная трубка тонкой работы: чаша из белого нефрита, мундштук из агата и чубук, украшенный золотыми и серебряными узорами, – это совершенно не вписывалось в интерьер спальни.

Я внимательно рассмотрела господина Цэня: он целиком и полностью соответствовал сложившемуся у меня образу опиекурильщика. Как бы он ни выглядел в молодости, от былой красоты сегодня остались лишь лысина, высохшее лицо, впалые вещи да мертвецкая бледность. Бьюсь об заклад, что, даже если кредиторы не сведут его в могилу, Янь-ван[263] не позволит ему долго блуждать по этой земле.

Я бы предпочла расспрашивать пьяного вдрызг выпивоху – даже с условием, что он будет махать кулаками в мою сторону или вытошнит наполовину переваренный ужин прямо на меня, – чем пытаться разговорить заядлого опиекурильщика. Все-таки пьяницы любят поговорить да приукрасить, а опиекурильщикам обычно лениво и рот раскрыть, особенно когда в зубах зажата опиумная трубка. Но даже когда заговорят, кроме безумного хохота да противоречивых бредней, от них ничего не добиться.

Он взял у меня из рук чайник, сделал большой глоток и только тогда заметил, что я не Изумрудная Луна.

– Вы кто?

В его взгляде читалось замешательство, смешанное с рассеянностью, и капелька негодования. Но, увидев его глаза, я, наоборот, успокоилась. Опиумный владыка еще не полностью поглотил разум господина Цэня, у меня есть шанс с ним поговорить.

– Не кредитор, не волнуйтесь. Меня наняли найти вашу дочь Цэнь Шусюань.

– Удачно, я и сам ее ищу.

– Правда? Вы тоже наняли частного детектива?

– Нет.

– Я так и подумала. Если бы вас нашел кто-то из моих коллег по ремеслу, тотчас бы продал вас вашим кредиторам. Ведь по вам сразу видно, что денег вы не заплатите, так что чем за вас душу продавать, проще сразу продать вас самого. Вам повезло, что я, в отличие от них, к своей работе отношусь более ответственно, – сказала я. – И как же вы планируете ее отыскать?

– У меня свои методы, разумеется. – Он поднял трубку над лампой, нагревая опиум, но, возможно для успокоения собственной совести, ко рту подносить не стал.

– Вечером в воскресенье вы звонили в школу для девочек Святой Терезы. Воспользовались таксофоном?

– Я, кажется, на ваши вопросы отвечать не обязан.

– Не обязаны, но вам же лучше дать мне хоть какую-то наводку. В наши трудные времена это первый заказ, который я получила за многие месяцы. Если даже его не смогу выполнить, мне останется только сменить ремесло – например, пойду помогать находить должников.

– Вы мне угрожаете?

– Да, а вы разве не поняли?

– Я все прекрасно понял.

– Просто ответьте на мои вопросы. Если ваша дочь попадет в руки ищущих вас кредиторов, она, скорее всего, назовет им адрес, где вы скрываетесь. Она ведь знает про этот дом?

– Знает.

– До ее исчезновения вы привезли ее сюда прятаться вместе с вами?

Он не ответил ни да, ни нет.

– Жилище, конечно, скромное, но для скрывающегося от кредиторов, можно сказать, роскошное. Когда Цэнь Шусюань ушла?

– В воскресенье ближе к вечеру, солнце клонилось к закату. Она сказала, пойдет за спичками, и больше не возвращалась.

– Поэтому вечером вы позвонили в школу?

– Она взяла с собой всего пару-тройку цзяо, школа – единственное место, куда она могла пойти.

– Она в самом деле приходила в школу тем вечером, в общежитие. Я узнала у ее соседки по комнате.

– А комендантша общежития сказала, что не приходила. Почему она меня обманула?

– Она не показывалась на глаза коменданту, просто попросила соседку передать ей через окно деревянную шкатулку, примерно такого размера, – я показала руками, – закрыта на медный замок, внутри – украшения, ничего ценного.

– Шкатулку ей оставила родная мать. Когда мы забрали Шусюань, она привезла ее с собой.

– Как вы оформили удочерение?

– Я тогда был занят делами, всеми документами занималась Маньжоу.

– Маньжоу – ваша покойная супруга?

Он не ответил, молчание, похоже, было его привычкой давать утвердительный ответ.

– Мне сказали, что Цэнь Шусюань – дочь подруги вашей супруги, вы когда-нибудь видели ее родную мать?

– Нет, она умерла, когда Шусюань было восемь. А когда мы ее удочерили, ей уже исполнилось десять. Два года в промежутке она жила в европейском приюте.

– Не в том ли, что у подножья Минхэшань?

Он опять не ответил – похоже, я угадала.

– Я слышала, что подмастерье по имени Ачжу, который работал у вас в кинотеатре, – сирота, но умеет читать и писать и даже немного понимает по-английски. Судя по всему, он вырос в том же приюте.

– С чего вы вдруг о нем заговорили?

– Похоже, ваша дочь сбежала вместе с ним.

– С ним?! – Господин Цэнь поперхнулся, будто подавился слюной. – Впрочем, он же ухаживал за Шусюань.

– Об этом вам рассказала Сяо Лянь, кассирша?

Опять молчание.

– Возможно, между ними и не было никаких отношений. Может, просто виделись в приюте, да и все. У кого еще, кроме Ачжу, ваша дочь могла бы искать защиты в нашем городе?