Мужчина был лысый и горбатый, с выпирающими зубами и рябым лицом, между носом-картошкой и тонкими губами торчали «усы щеточкой», как у Чарли Чаплина, а абсолютно гладкий подбородок выглядел как вареное яйцо без скорлупы. Глаза, и так небольшие, спрятавшись за стеклами очков, превратились в щелочки. Даже я – а у меня огромный опыт общения с людьми – ни разу не видела человека настолько уродливого.

– Скажите, не вы ли мастер Чэнь, киномеханик?

– Это я. С кем имею честь?

Очки, сидящие на вдавленной переносице, казалось, ему никак не помогают: он сощурился, глядя на меня, и глаза-щелочки так сжались, что почти исчезли.

– Я хотела бы задать вам пару вопросов. Вот чем я занимаюсь.

С этими словами я протянула ему визитную карточку. Он понес визитку к глазам, внимательно изучил и вернул мне.

– Если хотите спросить, где господин Цэнь, то уходите.

– Мой визит не имеет отношения к господину Цэню. Я хотела узнать у вас про Ачжу – того, который трудился у вас подмастерьем год назад.

– Во что он впутался? – спросил Чэнь и, не дожидаясь моего ответа, добавил: – Следующий сеанс вот-вот начнется, пойдемте со мной.

С этими словами он зашагал внутрь кинотеатра, более не обращая на меня внимания, и мне оставалось только идти следом, пока мы не пришли на второй этаж к дверям киноаппаратной. Он открыл дверь, и в нос ударил запах табака.

«Киноаппаратная» и «кинозал» – оба начинаются со слова «кино», а в жизни разные, словно небо и земля. Кинозал – витрина кинотеатра, и его всегда стараются сделать роскошным, хотя бы на первый взгляд. Киноаппаратная же не доступна для посторонних глаз, украшения тут ни к чему, вот отделку и сделали кое-как. Стены просто побелили, а пол оставили в неровном цементе. Под потолком висела одна-единственная лампочка, маленькая и тусклая.

В помещении не было окна, только прорубленная в стене маленькая дырка, свет от которой даже Куан Хэну[260] показался бы скудным; через нее проецировался фильм. Рядом с дыркой висели часы с круглым циферблатом.

Посередине комнаты располагался огромный кинопроектор. На стальном каркасе серебристого цвета выгравирована надпись Simple – наверное, название торговой марки. Две установленные вертикально катушки не двигались, и лампа еще не горела. Рядом с аппаратом стояла табуретка из грубого дерева.

У стены громоздились круглые металлические коробки, и стопка высотой с человеческий рост, казалось, вот-вот может рухнуть.

На полу я заметила затоптанные окурки.

Прочитав в каком-нибудь романе про то, как сотрудник кинотеатра курит в киноаппаратной, въедливый читатель непременно обратил бы внимание на эту грубую ошибку: не найдется на свете такого дурака, кто решит закурить рядом с кучей огнеопасной целлулоидной пленки. И тем не менее реальность оказывается гораздо более жестокой, а ошибки – непоправимыми, и такие дураки, кто не дорожит даже собственной жизнью, встречаются на каждом шагу. Да и что такое риск сгореть заживо по сравнению с каждодневной бесконечной скукой?

– Вам сюда нельзя, – бросил мастер Чэнь и закрыл дверь.

Мне оставалось только ждать снаружи. Вскоре из киноаппаратной послышались шуршание и жужжание. Когда дверь снова открылась, две катушки вращались с громким скрежетом, свет от лампы бил прямо в дырку на стене. Завершив свои обязанности, мастер Чэнь вышел в коридор, оставив дверь широко открытой.

– Так что там с Ачжу? Разве он не пошел подмастерьем в часовую мастерскую?

– Позавчера он попросил у хозяина мастерской выходные, а потом, не получив разрешения, тайком сбежал и до сих пор не вернулся.

– И что тут странного? Он украл деньги?

– Вовсе нет, взял только одежду, в которой был. Только вот, – я достала из сумки фотокарточку с закрытой половинкой и показала мастеру Чэню, но в руки давать не стала, – я показала часовщику этот снимок, и он узнал барышню Цэнь: говорит, позавчера утром она приходила в мастерскую.

– Хотите сказать, они с барышней Цэнь вместе сбежали? Ба, вот уж не думал, что Сяо Лянь правду говорила.

– Вы про Сяо Лянь, которая раньше продавала билеты в «Золотом фениксе»? – Я спрятала фотографию. – А что она говорила?

– Прибежала к господину Цэню и нажаловалась, мол, Ачжу прохода не дает барышне Цэнь. Ну господин Цэнь не стал разбираться, кто прав, а кто виноват, и выгнал Ачжу. Это я ему помог найти новое место. Честно сказать, я сам не особо поверил в эту историю. Я хорошо знаю Ачжу, он парень скромный, не болтливый. И барышня Цэнь – девушка честная, воспитанная. А у Сяо Лянь семь пятниц на неделе!

Он тяжело дышал и перемежал речь постоянным оханьем, в голосе слышалась неприкрытая язвительность. Но возможно, дело в его внешности, и, выгляди он по-другому, у меня сложилось бы иное впечатление.

– Думаете, Ачжу вовсе и не ухаживал за барышней Цэнь?

– Я просто говорю, что словам Сяо Лянь нельзя верить полностью. Ачжу на самом-то деле не проявлял особого расположения к барышне Цэнь. Да и потом, он был подмастерьем, не так-то много у него времени на сердечные дела.

– Когда он устроился в «Золотой феникс»?

– Как раз когда госпожа Цэнь скончалась, три года назад. Ему всего пятнадцать было, когда он пришел, совсем худющий был. Мы хорошо о нем заботились, он за два года вытянулся, возмужал. В нашем деле физическая сила – дело десятое, а самое главное – внимательность, умение обращаться с аппаратом да с пленкой, ошибаться нельзя. Он всегда был старательным, внимательно слушал, что ему говорят, делал все, что велели, не самовольничал и не трогал то, что запрещено. К тому же он умел читать и писать, даже на английском немного понимал. Если б не то происшествие, из него вышел бы отличный киномеханик.

– Он сирота?

– Сирота. Слышал, что он вырос в приюте, в том, которым европейцы заведуют, у подножья Минхэшань.

– О Сяо Лянь вы, похоже, не очень высокого мнения.

– Ну она такая, вы сами поймете, если с ней познакомитесь.

– Я с ней виделась.

– У нее дома?

– Почти.

– Дома она, верно, по-другому себя ведет. Этой девчонке в кино бы играть, билеты продавать слишком мелко, с ее-то талантами. С господином Цэнем и директором Ху она всегда строила из себя такую паиньку, а как увидит Ачжу – превращалась в роковую женщину. А нас, простых работяг, просто игнорировала, словно ей физически невыносимо, когда мы на нее смотрим. – Мастер Чэнь, как мне показалось, сам себя убеждал, что надо было поменьше на нее глазеть. – Но Ачжу ее особо и не знал, никогда с ней близко не сходился. Она не получила, чего хотела, вот и побежала жаловаться господину Цэню.

– А барышня Цэнь тоже знала, какая Сяо Лянь на самом деле?

– Вот уж чего не знаю. Никто не знает, что думает барышня Цэнь.

– Вы общались с Ачжу после того, как его уволили?

– Нет. – Он покачал головой. – В «Золотом фениксе» дела пошли под откос, и в конце концов кинотеатр разорился. У меня ни времени, ни сил не было еще об Ачжу беспокоиться.

– Когда вы в последний раз видели барышню Цэнь?

– С тех пор как она переехала в общежитие в школу, домой почти не возвращалась, я почти год ее не видел. – Тут он резко сменил тему разговора: – А зачем вам фотография барышни Цэнь?

– Ее школьная подруга наняла меня найти ее.

– Так она, скорее всего, вместе с господином Цэнем, прячутся от кредиторов.

– Похоже, что нет. Я слышала, что господин Цэнь тоже ее ищет.

– Вы виделись с господином Цэнем?

– Нет, но так мне сказали в школе для девочек Святой Терезы.

– Если она не вместе с господином Цэнем, оно и к лучшему. Она ведь не родная дочь господина Цэня. Его сейчас столько кредиторов преследует, ежели кто предложит продать барышню Цэнь в счет уплаты долга – он того гляди так и сделает, – вздохнул мастер Чэнь, – Ни секунды не сомневаюсь, такой уж он человек.

– Если так, то лучше всего мне найти барышню Цэнь раньше него.

– А эта подруга барышни Цэнь, она может ей помочь?