– Джо Оливер к Жаклин Брайер, – повторил я.

– Я задал вам вопрос, – повторил высокий. На бейджике у него значилась фамилия Фортман.

– Сынок, я сюда пришел не на твои вопросы отвечать. Я пришел повидать мисс Брайер. И твоя работа – вызвать ее ассистента и доложить о моем приходе.

– Я вам не сын!

– Ты – их цепной пес, – я был готов к драке. Постояльцы «Арамайи» заставили меня обозлиться и на Господа нашего, и на его ближних, и на его созданий.

– Чего?! – угрожающе взревел Фортман.

Азиат, явно старший и в группе, и по возрасту, верно истолковал движение его плеч и поспешил к нам.

– В чем проблема? – спросил он.

У него был легкий британский акцент. Вот это меня удивило.

– Я его спросил, назначено ли ему, – пожаловался молодой Фортман.

– Я хотел бы встретиться с Жаклин Брайер, – сказал я новому действующему лицу.

– Но ему не назначено!

Азиат смерил меня взглядом, потом заглянул в глаза и спросил:

– Как вас зовут, сэр?

– Джо Оливер. Некоторые зовут меня Кингом.

– Подождите здесь, сэр, – негромко сказал старший охранник.

– Но Чин… – только и выдавил Фортман.

– Я сам займусь этим, Роберт, – ответил Чин.

Чин подошел к стойке у стены и снял трубку телефона, прячущегося за простеньким фасадом.

Роберт Фортман таращился на меня, и глаза его были как бритвы, а потому я развел руки, призывая его проявить свою ярость в открытую.

Он сжал кулаки, я улыбнулся. Он шагнул вперед, но белый охранник подошел сзади и шепнул ему что-то. Фортман заколебался, тогда белый добавил что-то еще. Повернувшись свирепым рывком на сто восемьдесят, высокий охранник тяжелым шагом пошел к лифтам в другой стороне коридора.

– Мисс Брайер примет вас, – объявил Чин, когда Фортман еще не скрылся из виду.

Белый охранник приглашающе махнул рукой, подошел и встал возле двери лифта.

Нажав на кнопку вызова, он проговорил:

– Этот парень – полутяжеловес-профессионал.

– И только-то? А я-то думал, он вооружен.

Двери лифта открылись, и я вошел в кабину.

Белый охранник двинулся за мной, достал магнитную карточку, приложил к сенсорной панели и нажал на кнопку пятьдесят седьмого этажа.

Кабина неслась вверх с порядочной скоростью. Интересно, как меня примут? Глэдстоун говорил, что Брайер ушла из полиции в частный сектор. У меня был повод ненавидеть эту женщину. Вот почему я нарывался на драку с боксером.

Двери лифта, отделанные ониксом и золотом, разъехались в стороны, и мы оказались в помещении, которое походило на фойе в каком-нибудь шикарном особняке Восточного Гэмпшира.

Меня приветствовала симпатичная темнокожая девушка в очень стильном платье.

– Вы – мистер Оливер? – спросила она.

– Да.

Она была высокой и стройной, можно даже сказать, спортивной. Платье ее было розовое, как внутренняя часть раковины глубоководного моллюска. Шею украшало ожерелье из светло-голубых сапфиров, а туфельки цвета светлой сепии были отделаны мехом какого-то лесного зверя.

– Мисс Брайер сейчас вас примет.

– А вас как зовут?

Вопрос застал ее врасплох, но улыбка от этого не померкла.

– О, простите, – проговорила она. – Меня зовут Лидия Норрис.

– Что ж, мисс Норрис, ведите!

Она повела меня по широким тихим коридорам, устланным коврами. Повсюду попадались офисные двери, но по большей части запертые, и людей кругом почти не было.

Коридор с кремовым ковром упирался в двустворчатую дверь. Лидия толкнула одну из створок – высотой добрых два с половиной метра и метр в ширину – и отступила в сторону, жестом приглашая меня войти.

Офис был просторен, одну из стен заменяло выпуклое окно с видом на Элис-Айленд и Статую Свободы. На полу лежал темно-коричневый ковер, овальный стол был выточен, кажется, из белого сланца.

Слева стоял темно-синий диван без спинки. А на нем сидела Жаклин в изумрудном наряде, который мог оказаться как платьем в пол, так и брючной парой, но больше всего напоминал костюм, в котором современные сорвиголовы летят с крутых горных склонов.

Приветствуя меня, она встала. Как и многие женщины-полицейские, она была невысока ростом. Несмотря на угловатые черты лица, ей присуща была неожиданная красота Изабеллы Росселлини[214].

– Здравствуй, Джо, – проговорила она с виноватой улыбкой.

– И ты здравствуй, Жаклин.

– Присаживайся рядом.

Я подошел, и мы пожали друг другу руки. Мы оба раньше служили в полиции, а потому объятья были, само собой, неуместны.

– Я рада тебя видеть, – сказала она, когда мы сели.

– Да? А я удивлен, что ты вообще позволила пустить меня сюда.

– Почему ты так говоришь?

– Памятуя о том, как ты расследовала мое дело, я уж было решил, что ты меня считаешь маньяком, которому самое место за решеткой.

На лице ее отразилась боль. Она отвела взгляд, посмотрела сначала на каменный стол, затем на небо.

– Мне очень, очень стыдно за то, что я с тобой сделала, Джо, – продолжила она, снова глядя на меня блестящими карими глазами. – Я не могла тебе позвонить, считая, что недостойна прощения.

– Э-э… – я не находил слов, ибо был обескуражен этим заявлением и его очевидной искренностью.

Я ненавидел эту женщину за то, что она показала моей жене видео со мной и Натали (она же Беатрис). Я пришел сюда обвинить ее в соучастии в моем аресте. Я хотел набить морду тому парню внизу, потому что не мог или по меньшей мере не должен был поднять руку на нее.

– Как, – спросила она, – неужели ты думал, я причастна к тому, что они с тобой сделали?

– Ты… ты показала то видео моей жене, – проговорил я. – Она оставила меня в Райкерс, хотя у нас были деньги на залог.

Жаклин была мне почти ровесницей, и я постепенно проникался ее красотой. Словно забрезжил рассвет после кончины любимого короля. Красиво, но насквозь пронизано скорбью от его утраты.

– Прости меня и за это тоже, – произнесла она. – Тогда я действительно верила, что ты изнасиловал женщину. Но даже будь это правдой, у меня не было причин показывать запись Монике. Все, что я совершила касательно твоего дела, было ошибкой.

– Это ты меня подставила?

Казалось, она не поняла. Потому что взгляд ее, обращенный ко мне, стал как у западного фермера, который в первый раз увидел море.

– И ты так думал все десять лет?

– И даже больше.

– Я слышала, тебя три месяца продержали в одиночке?

Я провел двумя пальцами по шраму на своей щеке.

– Это чтоб таких отметин не стало больше, – объяснил я.

– Когда мне сказали, где ты, я даже обрадовалась, – призналась она. – Мужчина, да еще полицейский, воспользовавшийся служебным положением, чтобы изнасиловать женщину, – а ведь все именно так и думали, – заслуживает страданий.

– Кто это сказал?

– Та женщина, которая выдвинула обвинения, мой начальник, прокурор Хайнс, – принялась перечислять Жаклин. – Видео и бумаги на тебя поступили в участок. А потом я узнала о твоем освобождении. Что девушка забрала заявление, и ты вышел из тюрьмы. Я хотела пересмотреть документы, но все исчезло. Ни пленки, ни заявления, ни рапорта о твоем аресте. Я попыталась отыскать Натали Малкольм, но и о ней не сохранилось ни единой записи. Я обращалась ко всем, кто мог иметь хоть какое-то отношение к твоему аресту, но никто так и не смог мне ничего сообщить. Моя старая наставница посоветовала забыть об этом. Она сказала, что тебя уволили, не назначив пенсии, и даже Союз полицейских умыл руки. Вот тогда-то я и поняла – тебя подставили. Ты ввязался во что-то и стал угрозой. Они использовали меня в борьбе с тобой, потому что знали мое отношение к полицейским, которые совершают сексуальные преступления, пользуясь служебным положением. Они знали, что я на это дело не пожалею сил. А через десять месяцев я ушла из полиции. И когда окружной капитан спросил почему, я ответила, что не могу больше выносить это дерьмо.