– А что, вы еще готовите грог с лимонным соком? – спросил я Кресс, опираясь на стойку бара.

– Мы знакомы? – спросила она сухо.

– До сего дня я всегда заказывал у Попа Миллера.

– Вы знали Попа?

– Почему знал? Он что, умер?

Этот вопрос задел Кресс. Она любила старика.

Я и сам его очень любил, но не слыхал о его кончине. И в бар этот я позвонил исключительно убедиться, что он никуда не делся после стольких лет.

– Сердечный приступ застиг его во время рыбалки прямо в лодке, – сказала хозяйка. – Только через три дня нашли. Он проплыл половину пути до Делавэра.

– И бар он оставил вам, – констатировал я.

– Откуда вы знаете?

– Эта Кресс Махони – самая славная женщина на восточном побережье. И рыбу выпотрошит, и акулу заострожит лучше любого из вас, так называемых моряков, – сказал я, подражая акценту старика, и этого хватило, чтобы собеседница поверила в эту почти правду.

– Как вас зовут?

– Отец назвал меня Тором. Это имя героя из комикса, который ему в свое время нравился.

Было видно, что она обо мне никогда не слышала. И все же улыбнулась моему вымышленному прозвищу.

– И что вам нужно здесь?

– Грог.

Я знал ее любовника, Атварта Миллера по прозвищу Поп, а о ней самой знал больше, чем хотелось бы рассказывать.

Поп стал моим информатором, когда я узнал о его связи с регулярными поставками дурмана через доки. Я предпочел не вмешиваться, вместо этого заставив Попа вызнать личность, а затем и заявить на Мелкого Проныру Баррета. Поп не любил Проныру, потому что тот был связан с героином. Этот субчик с лицом хорька был мне крайне интересен, так как мог служить ниточкой к крупнейшему наркоканалу в истории Нью-Йорка.

В бар я приходил только после закрытия, едва ли Кресс могла знать меня в лицо или слышать обо мне хоть что-то.

– Я вас не узнаю, – призналась она.

– Мы с Попом частенько играли в го в нерабочее время, – сказал я. – Он говорил, его клиентам не понравится, когда в этом баре мужчина с моим цветом кожи играет в китайские шашки.

– Атти как-то пытался научить меня, – вслух припомнила она, – но до меня никак не доходили правила.

– Говорят, го еще сложнее шахмат. Поп рассказывал, что научился играть, когда ездил в Юго-Восточную Азию с торговыми судами.

– А почему вы думаете, что теперь заведение принадлежит мне? – поинтересовалась она. – У него, между прочим, трое детей и две бывшие жены.

– И только одна сладкая девчонка, – процитировал я, – с которой он хотел бы затеряться в Тихом океане.

Напряжение постепенно покидало Кресс. В зеркале за ее спиной я видел, как клиенты бара постепенно теряют ко мне интерес. Америка меняется медленно. Со скоростью улитки, ползущей против ветра. И пока этот моллюск доползет до места назначения, я держал в кармане пистолет сорок пятого калибра и был начеку.

Кресс подала сладкий ромовый напиток, и я принялся цедить его, читая с айпада историю Жанны д’Арк, поглядывая, как приверженцы старого доброго образа жизни потихоньку возвращают себе этот мир, пусть и всего на один вечер.

А еще тут была старомодная музыкальная шкатулка, которую не открывали, должно быть, лет тридцать… «Бренди была хорошей девушкой и стала бы прекрасной женой, но настоящей его любовью было море»[207].

Прошло, наверное, часа два, когда один из посетителей обратился ко мне:

– Эй, мистер!

Он уселся на барный стул прежде, чем я поднял на него взгляд.

– Да?

– Мы знакомы?

Кожа его была морщинистой и коричневой, сожженной океанской солью и палящим солнцем. Глаза его казались карими, а возможно, были другого цвета, но он беспрестанно щурился.

Я улыбнулся и отложил айпад.

– А почему вы спрашиваете? – поинтересовался я в ответ.

– Здесь я вас раньше никогда не видел, а вот лицо кажется знакомым.

– Если бы мы были знакомы, вы бы меня запомнили.

– Ты такой прохвост?

– Я просто любитель хорошего грога, дружище.

– Так теперь мы друзья? – поинтересовался он, распрямляясь. Но все равно было заметно, что он очень невысок.

Потратив два часа, я уяснил, что Жанна стала ключевой фигурой и поворотным моментом в истории Столетней войны. Она спасла Францию, а ее потом предал король, которого она же и усадила на трон. Говорили, что она так и осталась девственницей, но я сомневался на этот счет.

Я уж было решил, что бар «Англ-дангл» и вовсе сдох, когда коротышка моряк, наконец, выпил достаточно, чтобы попытаться затеять драку. Два часа потраченного времени и интересная минутка под самый конец.

Я поднял руку, привлекая внимание Кресс, собираясь расплатиться и уходить. Но тут дверь отворилась, и в бар вошел сам Мелкий Проныра.

– Да, мистер Тор? – спросила Кресс, пока я наблюдал, как этот крысеныш пробирается через толпу к дальнему столику.

Я посмотрел на барменшу – подружку Попа – и попросил:

– Налей-ка моему другу тройную порцию его любимого напитка.

– Джонни, ты опять клянчишь выпивку?

– Черт побери, конечно, нет! – заявил мой новоявленный лучший друг. – Пива мне, Кресси.

– Мы рассказываем морские истории, – солгал я. – Он хороший парень. И мне тоже принеси еще грог.

Было почти два часа ночи, когда три господина неверным, шатким шагом выбрались из бара «Англ-дангл».

Я вышел на час раньше и спрятался в тени дверного проема на другой стороне улицы.

Среди трех шатающихся приятелей был и Мелкий Проныра. На середине квартала троица распалась.

Три квартала я крался за своей жертвой по противоположной стороне улицы, выдерживая дистанцию.

Улицы были пусты и безжизненны, не считая редких светящихся окон и шмыгающих тут и там крыс. Да еще до бровей заросший бородой бездомный гордо толкал перед собой тяжело груженную тележку – так мог выглядеть один из последних выживших после апокалипсиса.

Мелкий Проныра качался и спотыкался, но время от времени останавливался и исполнял какое-нибудь почти безупречное танцевальное па, становясь совсем непохожим на того человека, которого я преследовал десять лет назад.

Но меня это не трогало.

Убедившись, что рядом нет ни души, я мгновенно нагнал его и отправил в нокаут одним ударом кулака с зажатыми в нем для веса медяками.

Затащив его в узкий проулок, я позволил ему рухнуть на спину, а затем присел, чтобы он мог видеть мое лицо в свете автоматического фонаря, установленного, вероятно, чтобы отпугнуть потенциальных грабителей.

– Ты кто? – только и спросил он.

Я достал пистолет и направил ему прямо в лоб.

– Я тебе что-то сделал? – спросил Мелкий Проныра.

– Мне нужно одно имя, мистер Баррет.

– Чего? – он не знал, пьян он больше или напуган.

– Кому из полиции ты отчитался четырнадцать лет назад, когда драпал с доков, сверкая пятками?

Маленькие глазки его вдруг стали огромными и заморгали, словно какая-то тропическая тварь судорожно искала путь к бегству.

– Эм… эм-м… эм-м… Камберленд, – наконец выдавил он. – Хьюго Камберленд.

И тогда впервые с тех пор, как я вышел из Райкерс, меня ярость захлестнула с головой.

В проулке было темно и промозгло, всюду копошились насекомые и воняло гнилью. Во мне снова проснулся убийца, поджидающий жертву, но теперь у меня в руках был пистолет, а жертва распласталась прямо у моих ног.

Жажды убивать я не испытывал, но убил бы. Реальность, рухнувшая на меня, обожгла.

Кажется, Мелкий Проныра увидел свою смерть в моих глазах, и страх его пропал, оставив лишь роковую серьезность последних мгновений растраченной жизни.

И вдруг выражение его лица чем-то неуловимо напомнило мне об Эйже. Когда она просила засадить за решетку Коулмана, погубив и его, и ее мать. И если б не она, Проныра бы умер в том грязном проулке.

Я вскочил и побежал.