Слышал потом, как она шипела что-то вроде «бездушный тиран» и «вот так всегда». Изольда пыталась прогнать Ама водой, но водяному медведю любая влага была только в радость. Фирата предлагала отдать ему еду в обмен на кровать, но монстр уже объелся и просто игнорировал её.

Под самое утро уснул. Много же я провозился с магией, пару раз полностью опустошил источник. Не уверен, что моя задумка сработает. Если не получится, придётся импровизировать.

Сон был беспокойным. Мне снился Дрозд, говоривший что-то о некромантах и проклятиях. Потом Лахтина в форме скорпикоза, сражающаяся с турками. Степные ползуны, выползающие из песка в пустыне. И, наконец, Нишанджи с саблей.

Я открыл глаза от стука в дверь. Вскочил. Тут же обошёл все комнаты, собрал девушек в пространственное кольцо. За ними паучков. Ам нашёлся в апартаментах Тарима.

Улыбнулся: «Вот же глупый парень». Водяной медведь занял кровать, а он спал на полу. Напора бывшему королю степных ползунов явно не хватает.

Тарим лежал, свернувшись клубком на ковре, подложив под голову одежду. Ам развалился на кровати, заняв её полностью. Его огромное тело блестело от влаги, а изо рта вытекала светящаяся жидкость, образуя лужу на подушках. Переместил и их.

Когда дверь открылась, ко мне пожаловал бей. Мужик оглядел бардак в апартаментах и поднял бровь. А я что? Просто пожал плечами.

Номер действительно выглядел так, будто тут прошёл небольшой ураган. Мебель сдвинута, подушки разбросаны, на полу — лужи от Ама, обглоданные кости на тарелках, смятые простыни. Остатки великой битвы за ванну и кровать.

Мы вышли из номера и под сопровождением спустились вниз, уселись в машину. Как только тронулись, Мустафа произнёс:

— Ты можешь отказаться.

Вышло как-то неуверенно. В его глазах читалось что-то среднее между надеждой и отчаянием. Кажется, бей действительно переживал за мою судьбу.

— Разве? — улыбнулся я.

Ответ очевиден. Если бы у меня была такая возможность, Мустафа не стал бы о ней говорить с таким выражением лица.

— Ты осрамишь честь свою. С тобой не сможет встретиться султан, — добавил бей. — Но останешься жив.

— Значит, выбора нет, — подмигнул. — Да и не собирался я отказываться. Есть у меня несколько претензий к мужику. Наговорил много, мешал достаточно.

За окном проплывали улицы Константинополя, ещё пустые в столь ранний час. Солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая небо в розовато-золотистые тона.

— Ты не трус! — кивнул мне Мустафа. — У тебя есть честь и достоинство мужчины.

В его словах прозвучало уважение. Забавно, как быстро меняется отношение к человеку, когда он готов умереть за свою родину. Ещё вчера я был для них варваром, а сегодня стал мужчиной чести.

Ничего не ответил, и мы продолжили наш путь к месту дуэли молча. Снова оказались рядом с дворцом. Охраны, военных, слуг здесь стало больше. Мне открыли дверь.

— Прощай, Магинский! — склонил голову бей. — Верну все долги в следующей жизни. Я счастлив, что повстречал такого человека, как ты, на своём пути.

— Ты не пойдёшь? — хмыкнул я.

И снова этот взгляд — смесь вины и сожаления. Мустафа действительно не хотел меня отпускать, но и пойти не мог.

— Мне нельзя, — покачал он головой.

— Жаль… Такое представление пропустишь.

Дверь захлопнулась. Я в сопровождении охраны пошёл к месту дуэли. Бей поморщился через стекло машины и опустил голову. Что-то рано он меня хоронит.

Настроение, вопреки ситуации, было хорошее, хотя чувствовалась лёгкая усталость от бессонной ночи.

Я улыбнулся, слушая стук собственных каблуков по мраморной плитке. Через несколько минут мне предстоит встретиться с Нишанджи — человеком, который всеми силами пытался сорвать мирный договор. Надеюсь, мой план сработает. Иначе придётся импровизировать, а это всегда чревато последствиями.

Стража вела меня по коридорам дворца. Бесконечные повороты, роскошное убранство, позолота, вычурность во всём. Окна-бойницы пропускали ровно столько света, чтобы можно было разглядеть великолепие турецкой архитектуры.

Воздух внутри был тяжёлым, сладковатым от множества благовоний. Слишком знакомая атмосфера: почти точно так же пахло во дворце в моей прошлой жизни, кроме ароматов благовоний и специй.

Слуги, встречавшиеся нам по пути, прижимались к стенам, пропуская процессию. Девушки в лёгких одеждах опускали взгляды, но краем глаза следили за мной. Мужчины в тюрбанах замирали, склоняя головы. Наверняка по дворцу уже расползлись слухи о русском, который сегодня умрёт от руки великого Нишанджи.

Я считал шаги, запоминал повороты — старая привычка, не раз спасавшая мне жизнь. Коридоры постепенно становились светлее, и вот наконец мы вышли в сад.

Дворцовый парк, где должна была состояться дуэль, выглядел как декорация к театральной постановке. Аллеи, подметённые до блеска, фонтаны, журчащие словно по команде, цветы одинакового размера и оттенка. Я даже заметил, что все лепестки развёрнуты в одну сторону. Неужели садовники вручную выравнивают каждый цветок?

Идеальная геометрия дорожек, идеальная стрижка кустов, даже идеальное место для чьей-то смерти. Хрен знает, сколько рабов трудилось день и ночь, чтобы поддерживать эту стерильность.

Вспомнился мой лес в Томской губернии — живой, настоящий, со всеми его хаотично растущими деревьями, пробивающейся где вздумается травой, неровными тропинками. Какая всё-таки пропасть между нашими культурами…

На месте уже ждали несколько мужиков — знакомые лица с совета. Они наблюдали за мной с плохо скрываемым презрением, переговариваясь между собой на своём языке. Среди них особо выделялись старичок с седой бородой и молодой человек с внимательным цепким взглядом.

Отец Зейнаб был одет иначе, чем вчера: никакой парадной формы. Лёгкие шаровары, просторная рубаха, мягкие кожаные сапоги. На поясе висела сабля в богато украшенных ножнах, золотая рукоять сверкала драгоценными камнями. Даже в схватке насмерть турки не могут обойтись без демонстрации роскоши.

С момента моего появления начало ощущаться напряжение. Воздух, казалось, сгустился, стал тяжелее. Присутствующие переглядывались, перешёптывались на своём языке. В их глазах читалось предвкушение, будто они собрались на занимательное представление, а не на смертельную схватку.

Внезапно нас окружили. Сначала десяток солдат образовали ближнее кольцо, затем подошли ещё два десятка, формируя второй круг. Через минуту появилась третья группа. Все в парадной форме, с саблями на поясах и суровыми, сосредоточенными лицами. По их напряжённым позам читалось: готовы реагировать мгновенно, если что-то пойдёт не так.

Я осмотрелся, оценивая обстановку. В случае проблем прорываться придётся через эту толпу, но волноваться пока рано: мой план ещё не приведён в действие.

Один из турок выступил вперёд. Молодой, но уже с печатью жизненного опыта на лице. Крепкого телосложения, с прямой спиной и уверенным взглядом. Явно военный: подобная выправка просто так не появляется.

— Я Тургут, — заявил он на чистом русском. — Буду переводить для вас, дипломат.

— Спасибо тебе, турок, — кивнул я, намеренно опуская его имя, чтобы посмотреть на реакцию.

— Я Тургут Серим, — возмутился переводчик, как и ожидалось.

— А я Павел Александрович Магинский, — пожал плечами, словно говорил с равным, хотя по местным меркам этот парень едва ли заслуживал такого обращения. — Рад знакомству!

Мой тон, спокойный и чуть ироничный, казалось, смутил переводчика. Он ожидал увидеть испуганного иностранца, а вместо этого столкнулся с человеком, который ведёт себя так, будто находится у себя дома. В его глазах промелькнуло что-то вроде уважения, смешанного с недоумением.

Тем временем старик с седой бородой выступил вперёд и начал говорить. Его руки двигались в такт словам, а голос звучал громко и торжественно, словно он обращался не к двум десяткам людей, а к целой площади, полной народа.