— Преступать его, то для меня не остаётся другого выхода. Я был, есть и буду земельным аристократом. Свой долг я выполнял. Что касается вас…

Я видел, как побелели костяшки пальцев императора, как сжались его губы в тонкую линию. Он был на грани. Еще немного и маска полностью слетит, обнажив истинную ярость. Именно этого я и добивался. В гневе люди делают ошибки, говорят лишнее, выдают свои истинные намерения.

— Сосулькин! — рявкнул маг.

Имя подполковника прозвучало как пистолетный выстрел. Резко, неожиданно, нарушая тонкую игру намеков. Император сорвался первым — маленькая, но важная победа в нашей психологической дуэли.

— Здесь! — шагнул вперёд подполковник.

Движение было четким, отработанным годами военной службы. Однако я заметил микроскопическое промедление. Доли секунды между приказом и реакцией. Внутренняя борьба, почти незаметная для обычного наблюдателя, но кристально ясная для моего опытного взгляда.

Сосулькин вытянулся в струну. Каждая мышца его тела напряжена до предела. Не от страха, а от внутреннего конфликта. Подбородок поднят, спина прямая, руки по швам. Идеальная военная стойка, но в глазах — тень сомнения. Он понимал, что сейчас последует приказ, который может привести к кровопролитию.

— Приказываю усилить осаду города. Любого, кто будет подъезжать или выезжать считать врагом империи и убивать на месте. — продолжил император.

Я внимательно наблюдал за реакцией Сосулькина. Едва заметная тень пробежала по его лицу. Кадык дернулся, когда он сглотнул. Пальцы правой руки чуть дрогнули, прежде чем снова застыть по шву. Внутренняя борьба — он военный, обязан выполнять приказы. Но также он человек со своими принципами и понятиями о чести.

— Е…с…ть! — выдавил из себя Эдуард Антонович.

Слово далось ему с трудом, будто застревало в горле. Лицо стало еще бледнее, почти серым. На лбу выступили капельки пота, несмотря на прохладный воздух. Правый глаз едва заметно дернулся.

Поморщился. Не смог сдержать микрореакцию на внутреннюю борьбу подполковника. Его положение было хуже моего. У меня хотя бы была свобода действий, возможность сопротивляться. Он же был связан присягой, долгом, всей системой, в которой вырос и которой служил.

В этот момент Тимучин наконец не выдержал. Его терпение, и без того не безграничное, истощилось окончательно.

— Ты! — наконец-то взял слово Тимучин.

Голос хана прогремел, как удар грома. Резкий, властный, не терпящий возражений. Глаза сузились, превратившись в щелки, из которых, казалось, вот-вот брызнут искры. Рука крепче сжала рукоять меч.

— Уверен, что твоих людей хватит? Моё войско убьёт каждого. Заберёт оружие. Захватит земли. Я пройду и заберу больше. Ты этого хочешь?

Легкая улыбка тронула мои губы. Тимучин действовал инстинктивно, но эффективно. Сам того не зная, он идеально вписался в мою стратегию.

Краем глаза заметил, как Сосулькин еще больше напрягся. Его взгляд быстро перемещался между императором и ханом, оценивая ситуацию. Он явно осознавал, что находится между молотом и наковальней. Исполнение приказа императора неизбежно приведет к кровавому конфликту с монгольской армией.

Воздух, казалось, начал вибрировать от напряжения. Пространство между императором и ханом искрилось от столкновения двух могучих воль.

— Уважаемый хан… — улыбнулся маг, в котором сидел император.

Улыбка была холодной, как лезвие кинжала. Нарочито вежливое обращение звучало почти как оскорбление. В нем сквозило откровенное пренебрежение. Маг слегка наклонил голову, будто снисходя до разговора с неразумным ребенком.

— Делайте, что хотите. Я вас не боюсь. Маленькая, кочевая, недоразвитая страна. Вам бы коней своих пасти, на траву с ними кушать, а не в чужие конфликты ввязываться.

Каждое слово было отравленной стрелой, направленной прямо в гордость монгольского правителя. Намеренное унижение, вызов. Он откровенно провоцировал Тимучина.

— Сучий сын! — тут же вскипел хан.

Взрыв гнева был почти осязаемым. Лицо монгола побагровело, вены на висках вздулись, глаза полыхнули яростью.

— Хорошо! — положил руку на плечо и надавил на Тимучина, что уже пытался вскочить.

Мое движение выглядело как дружеский жест, успокаивающий прикосновение к союзнику. Но в реальности это было точно рассчитанное физическое воздействие — ровно с такой силой, чтобы хан почувствовал твердость моей руки, но не воспринял это как попытку контроля.

Пальцы нащупали точку на плече монгола. Место, где мышца соединяется с ключицей. Легкое давление именно на эту точку — незаметное для посторонних, но эффективное. Старый воинский прием, помогающий человеку взять под контроль дыхание и, как следствие, эмоции.

Внутри всё сжалось. Один неверный шаг — и мы в ловушке. Это не бравада. У императора есть план.

Внешне я оставался спокойным. Но внутри мой разум работал на пределе возможностей, просчитывая варианты, оценивая риски, конструируя сценарии.

«Не сейчас, Тимучин. Не сейчас», — повторял я себе, удерживая его равновесие между гневом и рассудком.

Я заметил, как дернулся уголок рта императора. Едва уловимое движение, выдающее разочарование. Он ожидал, что мы оба — я и хан — поддадимся на провокацию. Вместо этого получил контролируемую реакцию. Ещё одна микропобеда в этой опасной игре.

Будь на моём месте любой. Он бы попал в ловушку, которую сейчас распахнули. Все это геройство, молодость. Я это видел в прошлой жизни. Оно всегда сопровождается смертью.

Хитрость, дальновидность, ум — вот самая опасная сила. Я оценил противника и… он хорош! Одно удовольствие будет продолжать с ним соперничать. Но сначала пойму его мотивы и игру.

Глаза императора, смотрящие из-под век мага, изучали меня с холодным интересом. Он искал слабость, брешь в моей броне. Искал — и не находил. Это его беспокоило, я видел это по едва заметному напряжению вокруг глаз, по тому, как сжимались его пальцы.

Я видел игру императора насквозь. Он хотел столкнуть нас с монголами в открытом конфликте. Сделал ставку, что Хан будет воевать, а я его остановлю. И на этом фоне наши отношения испортятся. Классическая стратегия «разделяй и властвуй», применяемая веками.

Но было что-то еще. Что-то, скрытое глубже. Император действовал слишком открыто, слишком агрессивно.

Взгляд скользнул по лицу Сосулькина. Подполковник стоял неподвижно, как статуя, но его глаза выдавали внутреннюю бурю. Интересно, насколько далеко он готов зайти? Где проходит его личная граница, та черта, которую он не переступит ни при каких обстоятельствах?

Тимучин рядом со мной дышал тяжело.

— Я пришлю головы твоих воинов их семьям. И на каждой напишу кровью, что это ты убил их: сыновей, мужей, братьев, отцов. — старик пылал.

— Угрозы от конюха… Ха-ахаха! — засмеялся маг.

Смех был неестественным, театральным. Слишком громким, слишком резким. Не настоящее веселье, а намеренная демонстрация превосходства.

Встал.

Посмотрел на бледного Сосулькина и покачал головой. Короткий, едва заметный жест — не упрек, скорее сожаление. Я действительно сожалел о том, в какую ситуацию поставили подполковника.

Сжал кулак, так чтобы никто не видел. Ногти впились в ладонь, причиняя легкую боль. Физическое ощущение, возвращающее в реальность, когда мысли начинают слишком быстро бежать.

Первый этап противостояния завершен. Я увидел достаточно. Теперь нужно было разработать собственный план действий, учитывающий новую информацию.

— Было приятно познакомиться, Ваше Величество. — бросил я из-за спины.

Поворот спиной — демонстративный жест. Не просто прощание — вызов. В политике, как и в бою, показать спину противнику означает либо крайнюю глупость, либо высшую степень уверенности в себе. Я демонстрировал последнее.

Голос звучал ровно, с легкой ноткой иронии. Плечи расправлены, шаг твердый, размеренный. Ни намека на поспешность или нервозность. Походка человека, уверенного в своей безопасности.

На самом деле каждая мышца моего тела была в состоянии боевой готовности.