Покои Мак Тьорлов не охранялись. Запомнившуюся фигурку боец разглядел на ворохе шкур у прогоревшего камина. Желудевые глаза глянули в упор.
– Гырр, – произнес человек, ударяя себя в грудь.
– Фан’л’ог, – помедлив, ответила женщина. Человеческой речи она либо не помнила, либо не знала никогда.
Мужчина махнул рукой, показывая на окно:
– Бежим. Лес – дом.
Фан’л’ог покачала головой, не понимая.
– Гырр – сильный. Гырр прокормит двоих.
Ответ тот же.
Отчаявшись в уговорах, Гырр напряг плечи и руки. Покрасовался. Потом сделал вид, что вылезает из окна и бежит. Вдохнул полной грудью, показывая свободу, показал на себя, после на Фан’л’ог.
В этот миг хлопнула дверь, в комнате стало тесно от вооруженных сидов и рычащих псов. Гырр сжал кулаки, с вызовом заревел.
Из толпы шагнул Лох Ойнах.
– Бюэхан! Вот я тебя… Ко мне!
Рука сида потянулась к ошейнику. Гырр отшатнулся и прорычал, коверкая хозяйскую речь:
– Эмах! Прочь!
В другое время Дамах Лох Ойнах удивился бы поразительным способностям любимца, но не сейчас, под угрозой потери лица перед ярлом.
Узкая ладонь рванулась к загривку Бюэхана, как рогатая гадюка. Так некогда Лох Ойнах ловил и укрощал строптивых волков. Гырр оказался быстрее хищников. Его пальцы сомкнулись на жилистом запястье сида. Сжались. Кость хрустнула, заставив Лох Ойнаха дрогнуть и отпрянуть.
– Спускайте собак! – резкий окрик Мак Гегры перекрыл царящий шум.
Псы бросились вперед. Не охотничьи, ловчие. Обученные не убивать, а хватать и удерживать.
Но Гырра-то учили убивать!
Рычащий комок покатился по зале, влетел в камин, поднимая облако пепла.
Один пес забился, судорожно пытаясь вдохнуть изломанным горлом. Второй, жалобно скуля, полз, волоча задние лапы.
– Сети!
Мелкоячеистые сети опутали и человека, и собак. Дальше в ход пошли веревки с петлями и цепи.
Баюкая сломанную руку, Лох Ойнах наклонился над Гырром, вздохнул:
– Ты разочаровал меня, Бюэхан.
Фан’л’ог прижималась к коленям побелевшей от гнева Мак Тьорлы. Голос сиды звенел закаленным клинком:
– Я же просила тебя, феанн Мак Гегра, усмирить свое чудовище! Я не желаю, чтобы этот похотливый самец домогался ее!
Ярл наклонил голову:
– Да простит меня высокородная феанни за причиненное беспокойство. Пусть убьет кикимору Сенлайха, и я собственноручно выхолощу эту тварь. – Краем глаза Мак Гегра проверил реакцию Лох Ойнаха, но сид смолчал, разделяя мнение господина.
– Принято, – кивнула ярлесса. – Мир. Не забудь пригласить меня, феанн, когда… Когда возьмешься за нож.
– Твои желания – закон для меня, феанни.
Спеленатый Гырр не мог ни сопротивляться, ни даже закричать, лишь хрипел перетянутым горлом и в ярости вращал глазами.
Утреннее солнце позолотило ристалище.
– Кикимора Мак Рота против салэх Мак Гегры! – провозгласил маршал травли.
Гырр шагнул босиком на холодный песок. Из противоположной дверки быстрыми прыжками выскочила кикимора. Матерый самец. С проседью на горловом мешке.
На расстоянии трех шагов друг от друга бойцы остановились.
Кикимора зашипела и оскалила клыки. Гребень жестких, бурых с прозеленью волос от загривка до темени встопорщился от возбуждения.
Гырр понял, что сегодня умрет…
Я вскрикнул и вскочил, ударившись локтем о каменную кладку. Сердце колотилось, словно намеревалось проломить грудную клетку. Задыхаясь, огляделся по сторонам.
Все по-прежнему.
Тьма, нарушаемая лишь слабым желтоватым светом из глазка в прочной двери. Сырость, от которой уже начинало ломить надорванные работой в шурфе суставы, и вонь.
Вот моя привычная обстановка на второй день заключения. Ко всему можно привыкнуть, но увиденный кошмар выбивался из обычного хода событий.
Я-то думал, что мои сны, изредка приходящие во время путешествия с прииска Красная Лошадь к городку со смешным названием Пузырь, остались в прошлом.
Оказалось, нет.
Сегодня ночью я, недоучившийся жрец, бесталанный чародей, старатель-неудачник Молчун, был Гырром, парнем-салэх, угодившим в бойцовые ямы сидов лет за семьсот до моего рождения. Жил его жизнью, видел его глазами, переживал его чувства. По крайней мере, упоминавшийся ярл Мак Кехта, тот самый, кто первый из перворожденных высказал догадку о разумности людей, наших диких предков, погиб во время Войны Обретения, окончившейся больше шестисот лет тому назад.
Действительно ли имели место увиденные мной события или они всего лишь плод больного, издерганного рассудка?
Что предвещает мой сон?
Какой новый поворот злосчастной судьбы?
Еще пять дней назад мне казалось, что жизнь начала налаживаться. Привольная дорога, надежные спутники и видимая впереди цель. И вот теперь я оказался в подземелье, запертый в тесной камере, темной и сырой. Все тело ломит после непривычной мне скачки от Пузыря до Фан-Белла – столицы королевства Ард’э’Клуэн. Но пуще натруженных мышц болела душа, мучаясь неизвестностью. Какова судьба моих спутников? Что ждет меня здесь? Куда девали Гелку?
Впрочем, по порядку.
Гелка – это девочка-арданка. Когда-то ее отец, Хард, содержал харчевню на прииске Красная Лошадь, где я, как и десятки прочих старателей, искал самоцветы. В березозоле нынешнего года всю ее семью вырезали конные егеря короля Экхарда. Они прискакали на прииск в погоне за перворожденным, старшим дружинником ярла Мак Кехты.
Звали его Байр Лох Белах, и, сколько стоит наша Красная Лошадь, он приезжал дважды в год за податью, десятиной. Потому нельзя сказать, чтоб на прииске его любили. Избитого до полусмерти Лох Белаха распяли на стволе старой липы, росшей во дворе «Развеселого рудокопа» – харчевни, хозяином которой и был отец Гелки. А потом пошла гулять вольница. Егеря и часть наших, почувствовавших пьянящий вкус свободы и безнаказанности, начали бесчинствовать. Разграбили харчевню.
Всего я не видел. Не видел, как убивали Харда и Гелкиных сестер. А вот мать ее прямо на моих глазах Воробей – кличку свою дурацкую он получил за то, что слегка подпрыгивал на ходу, – ногами забил. Видно, нутро отбил – тем же вечером померла. Гелку подобная участь ждала бы – что насильникам девичьи слезы? – но нашелся на прииске один человек, сумевший пойти наперекор силе.
Тогда еще я не знал его имени. Только прозвище. Сотник. И то, что он из Пригорья родом. Положим, я и сам неразговорчивый и замкнутый, но по сравнению с ним – просто болтун и хохотун. Сотник в одиночку, голыми руками разметал десяток Экхардовых гвардейцев. Я, видя это, глазам своим не верил. Ну, не может обычный человек так сражаться! Глупый Молчун, ты просто плохо знал пригорян. В общей свалке Сотник отобрал у одного из егерей меч и мечом тем срубил их предводителя – капитана Эвана. Тут уж и наши смелости набрались. Начатое им дело довершили. Никто из пришельцев не ушел живым с прииска.
А Сотник пропал. Исчез, сгинул без следа в лесу, раскинувшемся на холмах вокруг Красной Лошади. Он только мне признался, больше никому, что убитый капитан егерей был его братом. Родным, единокровным. Но, видно, слишком уж разошлись пути братьев, слишком разными они выросли. Эван ведь первым бросился на Сотника. Сзади зарубить его хотел, да не вышло.
После той ночи страха приисковый быт долго в порядок приходил. Убитых хоронили, раненых лечили. Нового старшего выбирали – прежний голова Желвак куда-то удрал, как только жареным запахло. В те дни Гелка и прибилась ко мне. Не может же подросток в одиночку выживать в краях, где не всякий взрослый выдюжит.
Своих детей у меня никогда не было, да и, скорее всего, уже никогда не будет. А о такой дочке, как Гелка, любой отец только мечтать может. Тихая, скромная, за работу возьмется – любое дело ладится. Если бы не досужие пересуды, может, я так и остался бы жить на Красной Лошади. Удочерил бы ее по закону – как там у арданов положено? Так нет же, злые языки хуже острого ножа. Когда я от головы нашего, Белого – справедливого и серьезного мужика, услыхал, что-де судачат на прииске, что не дочка у меня в хижине живет, а любовница, такая злость взяла… Прямо бери, что в руках унесешь, и удирай куда глаза глядят.