«Если Алхимики Психологии овладели „методом отыгрыша“, значит ли это, что их членов можно отыскать среди практикующих психиатров?»

Придя к этому выводу, Одри почувствовала, что нащупала невероятно верный путь. Ее глаза засияли, словно два драгоценных камня.

В эту самую секунду она заметила, как ее большая золотистая ретриверша Сьюзи вороватой, крадущейся походкой шмыгнула за кусты цветов, в те самые заросли, куда захаживал разве что садовник.

«Сьюзи… и что это она задумала?» — Одри, скрытая в тени навеса, недоуменно заморгала.

Золотистая ретриверша, чье обоняние, видимо, притупилось от густого цветочного аромата, совершенно не заметила наблюдающую за ней хозяйку. Собака широко раскрыла пасть и, словно оперная певица на распевке, начала издавать странные звуки: «А-а-а», «Я-я-я».

А затем, заставив вибрировать воздух вокруг себя, она произнесла неуклюжие, рубленые слова:

— Привет.

— Как дела?

…

Рот Одри медленно приоткрылся. Начисто позабыв о манерах истинной леди, она не могла поверить ни собственным глазам, ни этому механическому голосу, звучащему в саду.

Резко вскочив на ноги, она выпалила:

— Сьюзи, ты умеешь говорить⁈ И с каких это пор⁈

Золотистая ретриверша от неожиданности едва не подпрыгнула. Резко обернувшись, она уставилась на хозяйку.

Собака в панике замотала хвостом. Несколько раз судорожно открыв и закрыв пасть, она вновь заставила воздух вибрировать:

— Я…

— Я не знаю, как это объяснить… В конце концов, я всего лишь собака.

Услышав этот аргумент, Одри потеряла дар речи.

Утро понедельника. Клейн, у которого сегодня был законный выходной, строго по плану повторил и закрепил знания по мистицизму, после чего сел на общественный экипаж и отправился в университет Хой.

Юноша твердо вознамерился как следует расспросить мистера Азика и выяснить, что же тому на самом деле известно.

Войдя в трехэтажное здание из серого камня, принадлежащее историческому факультету, Клейн немного поболтал со своим наставником Квентином Коэном, обсуждая древние руины на главной вершине горного хребта Хорнакис.

Не выудив из разговора ничего кардинально нового, он воспользовался моментом, когда Коэн отлучился по делам, юркнул в кабинет напротив и подошел к столу дежурившего там преподавателя Азика.

— Мистер Азик, могу я с вами поговорить? — Клейн вежливо снял шляпу, глядя на мужчину с бронзовой кожей, мягкими чертами лица и крошечной родинкой под правым ухом.

Азик, в чьих карих глазах таилась непередаваемая глубина и мудрость прожитых лет, отложил книги и ответил:

— Без проблем. Пройдемся вдоль реки Хой?

— С удовольствием, — Клейн, опираясь на трость, последовал за преподавателем на улицу.

Всю дорогу оба хранили молчание.

Лишь когда перед ними раскинулась речная гладь, а шумные стайки студентов и преподавателей остались далеко позади, Азик остановился. Обернувшись вполоборота, он посмотрел на юношу:

— О чем ты хотел поговорить?

Клейн на мгновение задумался. Он перебрал в уме с десяток завуалированных заходов, но в итоге отбросил их все.

Собрав волю в кулак, он задал вопрос прямо в лоб:

— Мистер Азик, вы — джентльмен, заслуживающий безграничного уважения и доверия. Я хочу знать: что именно вы во мне разглядели? И что вам вообще известно? Я имею в виду наш прошлый разговор, когда вы обмолвились, что в моей судьбе кроется некая дисгармония.

Азик легонько постучал тростью по земле и со вздохом усмехнулся:

— Никак не ожидал от тебя такой прямолинейности. Даже не знаю, что и ответить.

— Если начистоту, эта самая дисгармония в твоей судьбе — единственное, что мне удалось разглядеть. В остальном я знаю ничуть не больше твоего.

Клейн помедлил секунду и спросил:

— Но как вам удалось это увидеть? Я ни за что не поверю, что дело тут в обычном гадании.

Преподаватель перевел взгляд на неспешные воды реки Хой. В его голосе зазвучали нотки затаенной грусти:

— Ошибаешься, Клейн. Гадание вполне способно раскрывать подобные вещи. Всё зависит от того, кто именно берется за карты или маятник. Впрочем, ты прав: мои разговоры о прорицании — это лишь ширма.

— … Понимаешь, некоторые люди появляются на свет… особенными. Они от природы наделены весьма специфическими талантами. И я, судя по всему, принадлежу именно к этой породе.

— Судя по всему? — Клейн, словно хищник, мгновенно ухватился за эту неуверенную формулировку.

— Именно так. Я и сам не уверен, врожденный ли это дар. Возможно, платой за эти силы стало забвение. Забвение самого себя, своего прошлого, своих родителей, — в карих глазах Азика, устремленных на реку, плескалась беспросветная тоска.

Чем больше Клейн слушал, тем сильнее запутывался:

— Забвение прошлого?

Азик выдавил из себя безжизненную, лишенную всякой радости улыбку:

— До того как поступить на исторический факультет университета Баклунда, я потерял львиную долю своих воспоминаний. Я помнил лишь собственное имя да кое-какие базовые знания о мире. Слава богам, при мне оказались документы, удостоверяющие личность, иначе я бы попросту пополнил ряды бродяг. Все эти годы я пытался отыскать свою семью, опираясь на эти самые документы, но так ничего и не добился. И даже мой дар предвидеть осколки судеб ничем мне не помог.

— За годы учебы в университете я начал замечать за собой странности. Во мне просыпались способности, выходящие далеко за рамки человеческого понимания.

Клейн, впитывающий каждое слово, выпалил:

— Мистер Азик, а как именно вы потеряли память? Нет, я имею в виду… вы нашли какие-нибудь зацепки там, где очнулись?

Юноша всерьез подозревал, что Азик — потерявший память член Школы Жизни. Причем отнюдь не рядовой, а Потусторонний средних Последовательностей! В конце концов, это была та самая скрытая организация, откуда родом был путь «Монстра» и легендарные «Пророки», и где знания передавались исключительно от наставника к ученику.

Азик тяжело покачал головой:

— Ни единой. Такое чувство, будто я просто проснулся после долгого сна и обнаружил, что мое прошлое стерто подчистую.

Опираясь на трость, он сделал еще несколько шагов по берегу и продолжил:

— Покинув Баклунд, я начал видеть сны. Мне снились совершенно невероятные, пугающие вещи…

«Сны? Да я же эксперт по их толкованию!» — Клейн, почувствовав себя в родной стихии, тут же перебил:

— И что же это были за сны?

Азик издал тихий, невнятный смешок:

— Их было так много, и все они были такими разными… Порой я видел себя внутри темного, мрачного мавзолея. Передо мной рядами стояли древние саркофаги, а внутри лицом вниз лежали мертвецы, из чьих спин прорастали белоснежные перья. А иногда мне снилось, что я — закованный в глухую броню рыцарь, сжимающий в руках трехметровое копье и мчащийся в гущу сражения.

— Были ночи, когда я просыпался богатым лордом: у меня было огромное поместье, красавица-жена и трое чудесных детей. А случалось и так, что я видел себя нищим оборванцем, бредущим под проливным дождем по грязной дороге, продрогшим до костей и умирающим от голода.

— Иногда мне снилось, что у меня есть дочь. Совершенно не похожая на тех троих детей. У нее были мягкие черные волосы, она обожала качаться на качелях, которые я сколотил для нее своими руками, и постоянно клянчила у меня конфеты… А порой я видел себя стоящим у подножия виселицы и хладнокровно наблюдающим за покачивающимися в петле телами…

Слушая этот путаный, сбивчивый монолог, Клейн с ужасом осознал, что его хваленые навыки здесь абсолютно бессильны. Эти сны были сотканы из абсолютно полярных, противоречащих друг другу символов!

Азик оторвал взгляд от водной глади. Его голос перестал дрожать, вновь налившись уверенностью:

— На юге, в государстве Фейнапоттер, процветает культ Матери-Земли. Ее Церковь проповедует весьма занятную философию. Они верят, что любое живое существо — это, по сути, «растение», которое питается соками земли, медленно растет, цветет, а затем увядает.