— Конечно, я вовсе не говорю, что это плохо. Мне нравятся мужчины, способные решать проблемы самостоятельно, и неважно, используют они для этого мышцы или интеллект.

Клейн рассмеялся:

— Нет, Мелисса, ты глубоко заблуждаешься в определении профессора. Истинный профессор умеет вести изысканные, утонченные беседы. Но если в общении вдруг возникает непреодолимое препятствие, он всегда может взять в руки трость и убедить оппонента уже физическими методами.[101]

— Физическими методами… — Мелисса не сразу уловила смысл, но когда до нее дошло, она на мгновение лишилась дара речи, так и не найдя достойных контраргументов.

Клейн не стал развивать тему. С трудом переставляя ватные ноги, он медленно поплелся в уборную.

Мелисса несколько секунд смотрела ему вслед. Вдруг покачав головой, она в два прыжка нагнала брата:

— Помочь?

Девочка уже было протянула руки, чтобы подхватить его.

— Нет, не стоит. Я просто слегка преувеличивал, — почувствовав себя оскорбленным в лучших чувствах, Клейн резко выпрямил спину и зашагал нормальной, ровной походкой.

Глядя, как уверенно ступающий брат скрывается в уборной и закрывает за собой дверь, Мелисса поджала губы и тихо проворчала:

— Клейн становится всё более невыносимым позером… А я-то и впрямь поверила, что ему так больно…

Оказавшись внутри и дождавшись щелчка замка, Клейн моментально скривился.

— Больно, больно, больно… — затаив дыхание и напрягшись как струна, он приходил в себя добрых семь-восемь секунд.

Лишь после мучительного спуска по лестнице, завтрака и проводов Бансона с Мелиссой мышечная боль наконец стала терпимой.

Немного передохнув, юноша взял трость, надел шляпу и неспешным шагом направился к остановке общественного конного трамвая.

На время летних каникул территория университета Хой утопала в густой зелени. Пение птиц и благоухание цветов наполняли этот уголок покоем и безмятежностью.

Пройдя немного вдоль реки, Клейн свернул на дорожку, ведущую к историческому факультету. Вскоре он отыскал то самое старое трехэтажное здание из серого камня и поднялся к кабинету своего наставника, старшего доцента Квентина Коэна.

Постучав и войдя внутрь, он с удивлением обнаружил, что в кресле наставника восседает преподаватель Азик.

— Доброе утро, мистер Азик. А где мой наставник? Мы договаривались в письме встретиться ровно в десять, — с недоумением спросил Клейн.

Азик, будучи близким другом Квентина Коэна и его вечным оппонентом в научных диспутах, с улыбкой ответил:

— Коэна срочно вызвали на собрание в Тингенский университет. Он просил меня дождаться тебя здесь.

Кожа мистера Азика отливала бронзой. Это был мужчина среднего роста с мягкими чертами лица, черными волосами и карими глазами, в которых неизменно таилась непередаваемая глубина и мудрость прожитых лет. А прямо под правым ухом у него пряталась крошечная, почти незаметная родинка.

Объяснив ситуацию, Азик вдруг нахмурился и принялся скрупулезно, с ног до головы, разглядывать Клейна.

— Я выгляжу как-то неподобающе? — Клейн растерянно оглядел свой наряд.

«Фрак, черный жилет, белоснежная рубашка, черный галстук-бабочка, темные брюки, кожаные сапоги без пуговиц… Вроде бы всё в норме…»

Азик расправил морщинки на лбу и добродушно рассмеялся:

— Не бери в голову. Просто я вдруг заметил, что ты стал выглядеть куда бодрее и увереннее. Теперь ты по-настоящему похож на джентльмена.

— Благодарю за комплимент, — Клейн принял похвалу как должное и сразу перешел к делу: — Мистер Азик, удалось ли наставнику отыскать в университетской библиотеке «Исследование древних руин главной вершины Хорнакиса»?

— Отыскал. Не без моей помощи, разумеется, — с мягкой улыбкой ответил преподаватель. Выдвинув ящик стола, он извлек оттуда книгу в сером переплете. — Но поскольку ты больше не являешься студентом университета Хой, читать ее придется прямо здесь. Выносить запрещено.

— Хорошо, — Клейн, испытывая сложную смесь радости и безотчетного страха, принял академический труд из его рук.

Оформление книги всецело соответствовало нынешним модным тенденциям. Обложка из плотного картона была украшена абстрактным графическим узором, в очертаниях которого угадывалась та самая главная вершина горного хребта Хорнакис.

Бросив беглый взгляд на обложку, юноша устроился поудобнее, раскрыл монографию и принялся скрупулезно, строчка за строчкой, вчитываться в текст.

Он настолько погрузился в чтение, что даже не сразу заметил, как рядом с ним появилась чашка кофе, источающая густой, насыщенный аромат.

— Сахар и молоко добавишь по вкусу, — произнес Азик, опуская на стол миниатюрный серебряный подносик с молочником и сахарницей.

— Спасибо, — с искренней благодарностью кивнул Клейн.

Машинально бросив в чашку три кубика сахара и плеснув ложку молока, он вернулся к чтению, напрочь забыв о вкусе напитка.

Монография Джона Джозефа оказалась не слишком объемной. К полудню Клейн уже перевернул последнюю страницу, выделив для себя несколько ключевых, заслуживающих пристального внимания деталей.

Во-первых, поселения на главной вершине горного хребта Хорнакис и в ее окрестностях несомненно обладали признаками развитой цивилизации. Там существовало древнее государство.

Во-вторых, судя по уцелевшим фрескам, внешне аборигены ничем не отличались от современных людей, поэтому их можно было смело относить к человеческому роду.

В-третьих, они испытывали глубочайшее благоговение и первобытный страх перед ночью. В результате эти чувства персонифицировались в божество, которое они почитали как Владыку Ночи и Небесную Матерь.

В-четвертых, и это было самым поразительным: на всей территории древнего государства так и не удалось найти ни единого захоронения. Складывалось жуткое, иррациональное впечатление, будто местные жители попросту не нуждались в погребении или же и вовсе были бессмертными. И этот факт вступал в прямое противоречие с содержанием фресок! Согласно изображениям, этот народ верил, что смерть — не конец. Они свято чтили традицию, по которой усопшие родственники продолжали оберегать их во мраке ночи. Именно поэтому покойников не хоронили сразу — их оставляли дома, укладывали на кровать рядом с живыми и держали так целых три дня.

А затем фрески резко обрывались, так и не раскрыв тайну самого погребального обряда.

Сделав глоток остывшего кофе, Клейн продолжил строчить в блокноте свои выводы:

«Небесная Матерь… Звучит донельзя возвышенно и пафосно. А вот титул Владыки Ночи явно пересекается со сферой влияния Богини Вечной Ночи… Неужели в этом и кроется корень их уничтожения?»

«Во всех руинах главной вершины Хорнакиса и прилегающих территорий предметы быта и утварь сохранились в первозданном виде. Фрески тоже не носят следов преднамеренной порчи. До момента открытия археологами эти места словно застыли во времени, не потревоженные ни единой живой душой… На столах до сих пор стоит посуда с высохшими остатками гниющей пищи… А в некоторых комнатах даже сохранились бутылки с вином, давно превратившимся в мутную воду…»

«Куда же делись все жители этого государства? Похоже, они покинули свои дома в невероятной спешке, побросав абсолютно все вещи, и больше никогда туда не возвращались».

«А если прибавить к этому еще и полное отсутствие могил, картина вырисовывается просто пугающая».

«Даже сам автор, мистер Джон Джозеф, в своих заметках упоминал, что при первом осмотре руин ему показалось, будто всё население испарилось в одно мгновение».

Клейн отложил ручку и устремил взгляд на одну из иллюстраций.

Это была черно-белая фотография, сделанная Джоном Джозефом во время его третьей экспедиции на Хорнакис с помощью новейшей фотокамеры.

На снимке возвышался монументальный дворец с обвалившимися стенами, густо заросшими сорной травой. Архитектурный стиль поражал своей грандиозностью.