Жискардо Флану за ухом не чесал. Еще не хватало! Это в ее обязанности входило ублажать уставшего за день кондотьера. Несмотря на то что он выглядел представительным мужчиной, весьма симпатичным по меркам большей части женского населения Сасандры, – высокий рост, широкие плечи, горделивая осанка, седая, ровно подстриженная бородка, загорелое лицо, стальной взгляд, приходилось изрядно потрудиться, чтобы разбудить в нем страсть. Иногда Флане казалось, что даже соитие не доставляет ему удовольствия, а укладывается с ней в постель он исключительно ради поддержания авторитета среди офицеров. Во всяком случае, занятием любовью их барахтанье назвать не рискнул бы никто. Вялая обязаловка, не всегда заканчивающаяся успехом, во время которой Жискардо разговаривал не умолкая. Он поверял девушке все свои планы, рассуждал вслух, взвешивая доводы «за» или «против». Все потаенные мысли, которые не решался без должного обдумывания выложить перед помощниками и старшими офицерами. Его вопросы не требовали ответа. Вернее, он сам же на них и отвечал, иногда поправляя, иногда соглашаясь и даже нахваливая себя.
В особенности красочно Лесной Кот живописал, какие порядки установит в городе, когда захватит или, по его мнению, освободит Аксамалу. Скорее всего, он относился к тому типу провинциалов, которые люто ненавидят столицу и все столичное: власть, порядки, жителей. Восемь из десяти жителей отдаленных городков и деревень уверены, что аксамалианцы обирают их, живут за чужой счет, а сами ничего не умеют, кроме как тратить полученные через грабительские налоги и пошлины деньги. Они думают, что жизнь в столице легка – низкие цены на товары и высокие заработки, роскошные дома и всегда можно найти работу. Все столичные жители для них чиновники, получающие огромные взятки, без которых несчастному приезжему нельзя ступить и шагу.
Потому провинциалы, в особенности молодежь, и рвутся в Аксамалу. Флана сама так думала, когда сошла с причала на булыжные мостовые столицы. На самом деле жизнь в сердце Империи оказалась не легче, чем в занюханном городишке, где прошли ее детство и отрочество. Были в Аксамале и трущобы, где не то что жить – пройтись страшно. Высокие заработки, вызванные скоплением большого числа денежной массы, с успехом поглощались непомерными ценами на все самое необходимое. Работу отыскать? Как бы не так! Днем с огнем… И кстати, во многом по милости тех самых, приехавших в поисках лучшей доли провинциалов. Коренные аксамалианцы частенько бурчали: «Понаехали тут…» В ответ получали уже привычное: «Не вам же одним жировать!» Понятное дело, росту любви между местными и приезжими такие обмены любезностями не способствовали. А город переваривал и тех и других, словно гигантский котел, в котором варится не чечевица и не пшено, а людские судьбы. Выживали только самые сильные, самые ловкие, самые упорные. Флана, не покривив душой, могла с уверенностью сказать, что ей еще повезло. Заведение фриты Эстеллы – лучшее, на что могла рассчитывать провинциальная дурочка, явившаяся завоевывать Аксамалу без денег, без связей, без профессии.
Если бы Жискардо хотя бы один год из прожитых пятидесяти провел бы в столице Сасандры, его ненависть, возросшая, по большому счету, на зависти, рассеялась бы в прах. Ну чему, скажите Триединого ради, там завидовать? Аксамалианцев жалеть надо. Ведь они живут, а жизни не видят. Не видят солнца, неба, бескрайней глади Великого озера, расстелившейся у самого подножия города. Пробегают каждый день мимо величественных храмов, прекраснейших статуй и неповторимых в своей красоте дворцов и не замечают их. Слишком непримирима борьба за хлеб насущный. Отвлекись – и задние сомнут: им тоже хочется поближе к кормушке.
Но кондотьер никогда в Аксамале не бывал. Свои убеждения взрастил на слухах и сплетнях, а после свято в них поверил. Как фанатичный верующий в «Деяния Триединого». Слепо и безоговорочно. Переубедить его вряд ли кто-нибудь бы смог, а потому Флана и не пыталась. Просто молча слушала излияния поседевшего ребенка, обиженного тем, что другому купили большую и красивую игрушку, а после взяли покататься на карусели.
Да, Жискардо собирался возродить империю в тех границах, в которых она была до осени этого года. От моря до моря. Но аксамалианцам в его планах места не было. Точнее, было, но на рудниках, каменоломнях, на прокладке каналов и добыче соли на уннарских лиманах. Этих зажравшихся, наглых выскочек следовало, по его мнению, уничтожить, а город заселить честными тружениками: добросовестными ремесленниками и купцами, храбрыми военными (разумеется, из его, Лесного Кота, армии) и достойными банкирами…
По мере того как он открывал свои намерения перед Фланой, в душе ее зрела ненависть. Как же можно чесать всех под одну гребенку? Ну никак не походил слепой мастер Кельван, отец ее подруги Литы, на зажравшегося выскочку. А ведь он коренной аксамалианец, в пятом поколении! А Мастер? Многие из провинциальных служак способны с такой беззаветностью служить долгу, растрачивая для пользы дела большую часть невеликого жалованья? А если еще припомнить… Да нет уж, не стоит.
А Жискардо говорил, говорил, говорил… Разумеется, он был уверен, что рядом с ним бессловесная дурочка, не способная ни к чему, кроме постельных утех. Из тех, о ком говорят: волос долог, а разум короток. Поэтому он и выложил ей свой план нового, теперь уже решающего штурма Аксамалы. Сил кондотьер накопил достаточно и намеревался ударить теперь не тремя, а шестью колоннами, растянув их вдоль стены на три мили. Столица Сасандры – самая большая крепость в мире, с длиной ее стен не сравнится ни один город. И теперь это сыграет против нее же. У защищающихся просто не хватит сил отбить все шесть одновременных точечных ударов. А мощный резерв, который Лесной Кот намеревался расположить вне зоны досягаемости крепостных арбалетов, решит схватку в пользу нападающих. Стоит только одному из штурмовых отрядов захватить сколь угодно малый участок стены… Иллиос без особого труда обезвредит колдуна-защитника – силенок хватит, в прошлый раз только стрелки помешали… Кроме того, по мнению кондотьера, у горожан, сражающихся отчаянно, никудышные командиры. Один-два, возможно, еще и догадываются о таких понятиях, как «тактика» и «стратегия», а остальные – сброд, наспех обученный, с какого конца за алебарду хвататься. Вовремя прикрыть дыру, подтянуть подкрепление, перебросить силы в нужное время и в нужное место они не смогут. Рылом не вышли.
Штурм он назначил на пятнадцатый день месяца Филина.
Войска усиленно упражнялись на насыпном валу, который не уступал стенам Аксамалы в высоту. Отрабатывали взаимодействие между арбалетчиками, щитоносцами и штурмовыми отрядами, оснащенными фашинами и лестницами. Заучивали систему сигналов и оповещения, которые позволили бы ночью понимать распоряжения командиров, но вместе с тем призваны были сбить с толку противника. Жискардо делал ставку на слаженность, выучку и внезапность атаки.
Флана тоже сделала ставку на неожиданность. Нынче же ночью, после второй стражи, или никогда уже.
Ритмичное падение капель отмеряло мгновения. Это неправда, что время всегда течет одинаково. Всякий, кому доводилось ждать чего-то очень сильно, с легкостью докажет обратное. Время замедляется, становится вязким, будто мед, к которому мухами липнут человеческие надежды, желания и страхи.
И вот наконец звякнул серебряный молоточек, ударяя по щиту маленького латника, осадившего свирепо оскалившегося коня на крышке клепсидры. И еще раз.
Вторая стража.
Флана бесшумно выскользнула из-под одеяла. Лесной Кот заворочался, что-то забормотал. Девушка замерла, похолодев, но кондотьер перевернулся на другой бок и засопел, уткнувшись бородой в подушку.
Она не рискнула зажигать огонь. В слабом отсвете факелов, пробивающемся снаружи сквозь плотную ткань шатра, нашарила кожаные штаны, полотняную рубаху, короткую курточку и сапоги. В спешке, промахиваясь мимо штанин и рукавов, оделась. Перетянула талию ремнем с притороченным кордом в ножнах. Скрутила волосы в узел, натянула поверх берет.