– Да уж, думаю, разберешься, – одобрительно крякнул Кулак, наблюдая, как Кир решительно потрепал мерина по выпуклому ганашу, легонько хлопнул ладонью по губам, когда конь потянулся укусить его за плечо. – Настоящее умение не спрячешь. Ох, и непростой ты парень, как я погляжу…
– Что ж во мне непростого? – пожал плечами молодой человек, закидывая повод на шею гнедого. Мерин взял трензель на удивление покладисто – видно, понял, что баловать ему не дадут.
– А сам подумай. Фехтуешь – будь здоров как. Конечно, в настоящем бою так не пофинтишь, как ты привык, но для схватки один на один – просто отлично. В лошадях толк знаешь – это тоже сразу заметно. И выправка армейская. А голову платком перевязал на манер каматийского наемника, хотя выговор восточный, тьяльский. Не пожалею ли я, что пригласил тебя в компанию?
– Не пожалеешь! – коротко бросил Мудрец, говоривший, как Кир уже успел понять, редко, но в самую точку. За что и кличку заработал.
– Да я, признаться, и сам так думаю, – широко улыбнулся Кулак, показывая выщербленный клык. – Меч бы тебе подобрать, парень…
– У меня есть! – решительно вмешалась Пустельга. Сунула руку в длинный тюк, уже притороченный к седлу мышастой кобылы, вытащила кавалерийский меч – брат-близнец того, что висел у нее на перевязи. – Держи! Не всех врагов черенком от метлы разогнать можно.
Кирсьен опешил на мгновение. Воспитанный в дворянской семье, он с детства впитал определенные традиции, среди которых была одна, гласившая: принятие меча накладывает обязательства на одариваемого. Нечто подобное присяге на верность. И если после рукопожатия за столом в мансионе еще можно развернуться и отправиться восвояси, то приняв меч…
– Что смотришь, как баран на новые ворота? – нахмурилась воительница. – Бери!
– Бери, не бойся, – поддержал ее предводитель. – Мы теперь одна команда. Все поровну. И раны, и добыча. Да не бойся ты! Не заладится дружба – уйдешь. У нас никто никого не неволит. Бери, кому говорят!
Кир протянул руку и принял меч из узких ладоней Пустельги.
Осторожно вытащил из ножен. Взмахнул пару раз на пробу.
Отличный клинок. Вес – то что надо, в самый раз по руке. Баланс отличный. Не хуже тех мечей, к которым привыкли гвардейцы.
– Спасибо! – искренне улыбнувшись, сказал молодой человек.
– Сочтемся! – ухмыльнулась Пустельга.
Утренние сборы надолго не затянулись. По всему видно – отряд Кулака состоял из людей, привычных к путешествиям и легких на подъем. Да оно и верно – хочешь зарабатывать деньги наемничьим трудом, мотайся по всей Империи. Ведь сегодня заваруха у Внутреннего моря, а завтра пираты высаживаются на побережье Каматы. В начале месяца соляной бунт в Гоблане, а в конце – снова кентавры жгут поселки окраинцев. Конечно, у императора хватает войск – и тяжелая пехота, и конница, и инженерные войска с их требушетами, онаграми и баллистами. Но имперская армия – армия-освободительница, на кончиках мечей принесшая радостную и спокойную жизнь народам провинций Сасандры – барнцам и тьяльцам, каматийцам и табальцам, окраинцам и гобланцам (от чего они только бунтуют время от времени – непонятно!). Имперская армия защищает цепью фортов Окраину и южную Уннару от набегов кентавров, усмирила – не до полного истребления, но значительно обескровила – вольных дроу в горах Тумана, принудила к покорности альвов из Зеленогорья, отбила охоту совать свой нос на материк у пиратов с Халида, на веки вечные заперла в сырых лесах края Тысячи озер мерзких зеленокожих гоблинов. Издревле армейский мундир пользуется в Сасандре почетом и уважением. Не то что серые камзолы сыщиков. Поэтому командиры – от лейтенанта до генерала – не любят делать грязную работу: громить армии обиженных на слишком высокие налоги крестьян, штурмовать замки сетующих на оставшиеся в далеком прошлом вольности дворян, вырезать поселения нелюдей так, чтоб и следа богомерзких тварей не оставалось на земле. Не приведи Триединый, еще и в жестокости обвинить могут, бесчеловечности и великоимперском посягательстве на права малых народов. Уж лучше загребать жар чужими руками. Проще и спокойнее. А если местные вольнодумцы или борцы за правду из западных мелких королевств вздумают шум поднимать, всегда можно списать на неуправляемых наемников, охочих только до золота и крови. Обвинить, осудить и заплатить побольше. Не только за выполненную грязную работу, но и за ненависть толпы, за летящие порой в маршевую колонну наемников тухлые яйца и гнилые яблоки, за презрительное отношение благородного сословия. Вот и текло золото и серебро полноводными ручейками из императорской казны в карманы кондотьеров, а из-за хорошего заработка не оскудевала желающими попытать счастья в отрядах наемников земля Сасандры.
Мешки и тюки с гнедого мерина, доставшегося Киру, перевесили на двух других вьючных лошадей. Кулак распрощался с фра Морелло, самолично вышедшим проводить денежных гостей, которые с вечера выпили и съели едва ли не половину его запасов, а заплатили в полтора раза больше обычной цены (даже за безнадежно испорченную метлу), и скомандовал выдвигаться.
Ход у гнедого оказался мягким и размеренным. Даже на вьючном седле Кирсьен не чувствовал неудобства. Пробегающие мимо яблоневые, не так давно отцветшие сады и лоскуты полей, весело зеленеющих яровой пшеницей, овсом, ячменем, не баловали особым разнообразием, и молодой человек вновь вернулся к засевшей под черепом со вчерашнего вечера мысли. То самое смутное беспокойство, посетившее его еще до встречи с наемниками и ссоры с Мелким. Что? Что он увидел, услышал и почувствовал? Что могло дать ключ к некой загадке?
Немытые, запуганные артельщики? Точно нет.
Выпускник Аксамалианского императорского университета точных наук? Напомнил о студентах, из-за которых вся жизнь наперекосяк пошла? Да нет… Вряд ли.
Богач, обремененный нешуточным семейством? Этот вообще, как говорится, не пришей кобыле хвост.
Старик в пелеусе? Погоди, погоди… Помнится, он сразу показался знакомым. Где молодой гвардеец мог его видеть? В лавке? В какой-нибудь харчевне Аксамалы?
Вот заноза!
Кир прикрыл глаза и попытался еще раз вспомнить внешность старика.
Невысокий, коренастый, из-под расстегнутого по причине жары плаща выдавался вперед округлый живот. Одежда не из дешевых. Тонкое сукно кафтана, меховая опушка плаща. Башмаки добротные, с пряжками, хотя и не новые.
Смуглый. Толстогубый. Ну, вылитый айшасиан.
Стоп! Вот оно!
Вот тут-то молодой человек и шлепнул себя ладонью по лбу, аж стая галок взлетела с веток ближнего тополя.
Табачник Корзьело!
– Эй, ты чего? – удивленно повернулась Пустельга.
– А? – растерянно дернулся Кирсьен, а потом махнул рукой. – Нет. Ничего. Вспомнил тут кое-что.
– Это «кое-что» хорошенькое? – прищурился Кулак.
– Еще б не хорошенькое! – усмехнулся в ответ Кир. – Золотое, с камушком синим. Колечко я в Аксамале оставил… – соврал молодой человек, про себя поражаясь, как быстро жизнь приучает изворачиваться и лгать.
– И у какой же красотки ты его забыл? – подмигнула воительница.
– В ломбарде! – гулко брякнул Мудрец.
Кир развел руками – мол, от вас, друзья мои, ничего не утаишь.
– А! Все равно выкупать денег нет. Вернусь, загляну – может, не продадут еще…
Он вымученно улыбнулся и вновь вернулся к своим рассуждениям.
Айшасианский (или чей там еще?) шпион!
Едет прочь от Аксамалы, скорее всего в Мьелу. Там порт, там уходят корабли за море.
Значит, Мастер не смог задержать государственного преступника?
Скользкий, как угорь, лавочник ушел из цепких лап правосудия?
Может, следует вернуться в мансион и попробовать схватить его?
А если он ошибается? И ошибся сыщик. Табачник Корзьело не шпион, купленный Айшасой, а честный, добропорядочный гражданин. Мастер мог проверить его и отпустить, сочтя обвинительные доводы недостаточно вескими. И теперь лавочник едет на юг по торговым делам. Ведь Камата – это не только близость моря и виноградники. Это еще и отличный табак, оливы, инжир, хлопок… Всего не перечислить.