– Угу, хорошенькая тайна, когда ее пред строем зачитывают, – еле слышно шепнул Емсиль, но его слова услышал не только Антоло. Дыкал украдкой показал барнцу кулак.
Емсиль выпятил грудь и задрал подбородок, превратившись в живое олицетворение воинского устава, а табалец продолжал слушать господина полковника.
– Я рассчитываю на вашу лояльность Империи и желание искупить кровью свою провинность перед Родиной! – Полковник сделал многозначительную паузу, скользя глазами по первому ряду солдат, куда младшие командиры предусмотрительно выставили самых бравых, в начищенных шлемах и с умытыми заранее лицами. Все знали, его превосходительство т’Арриго делла Куррадо любит красоту и порядок, а каким путем он достигается, предпочитает не выяснять. Для чего-то же существуют офицеры и сержанты? Вот пускай у них голова и болит, как солдату быть чистому без мыла, одетому с иголочки и при этом потеть в пыли от рассвета до заката, великолепно управляться с оружием, в то время как за строевой подготовкой и работой по лагерю времени на упражнения с оружием не остается. – И я открою вам содержание приказа! Приказа самого императора, да живет он вечно!
– Да живет! Да живет! – привычно грянул строй.
– Я доволен вашим воодушевлением, – взмахнул кулаком господин т’Арриго. – По вашим голосам я слышу, что слова мои падают на благодатную почву! Итак… Приказ его императорского величества гласит: не позднее чем в двадцать пятый день месяца Быка полку надлежит сняться с лагеря и скорым маршем двинуться в северную Тельбию и, форсировав реку Арамеллу у города Вилья, дожидаться на правом берегу соединения с полками благородных господ… Ну, это вам не нужно знать… И еще! Наш полк вливается в пятую пехотную армию, имеющую название Непобедимая. Вы поняли? Вы теперь «непобедимые»! И я очень надеюсь, что вы оправдаете высокое доверие его императорского величества и верховного главнокомандующего, его высокопревосходительства т’Алисана делла Каллиано!
Нестройный гул прокатился по шеренгам. Антоло не поставил бы и медный грош на то, что большинство новобранцев довольны своей грядущей «непобедимостью». Но генерал воспринял ропот подчиненных как одобрение своих слов. Привстав на цыпочки, он заорал во все горло:
– Слава Триединому!
– Слава! Слава! Слава! – троекратно гаркнули солдаты.
– Слава его императорскому величеству, да живет он вечно!
– Да живет! Да живет! Да живет!
– Пускай крепнет и процветает Сасандра во веки веков!
– Во веки веков!!!
Антоло с удивлением ощутил, что кричит наравне со всеми и едва ли не громче других. Откуда-то в душе появилось незнакомое прежде воодушевление. Будто бы ему есть дело до побед Сасандры, подчинения новой провинции, военных операций, наград, на которые рассчитывают полковники и генералы. Он-то не полковник и даже не лейтенант. Он солдат. Причем солдат не своей волей, а прихотью чиновника, решившего за счет нарушивших закон жителей Империи пополнить армию, страдающую от отсутствия новобранцев. И его задача – выжить: не дать повстанцу-тельбийцу проткнуть себя дротиком, не умереть в обозе от кровавого поноса, не отравиться протухшим мясом, не утонуть в реке или болоте, не надорваться, ворочая бревна для лагеря или осадные машины. Да еще и при всем при этом нужно остаться человеком…
– Убивать не буду… – буркнул он Емсилю, когда их десяток наконец-то добрался до котла с пшенной кашей, сдобренной поджаренными кусочками сала.
– Ха! Убивать он не будет! – хлопнул себя по ляжке Горбушка. – Как же ты воевать думаешь?
– Не знаю! – резко ответил табалец, забывая, что третьего дня решил не разговаривать с нахальным нищим. – Придумаю что-нибудь…
– И что же? – ухмыльнулся Вензольо. Уж он-то не терзался сомнениями – убивать, не убивать, – а принял армейский быт и порядки сразу и безоговорочно.
– А не знаю! Удеру, например.
– Что-о? – прищурился Горбушка.
А Емсиль толкнул приятеля локтем, глазами указывая на молча жевавшего немного в стороне от подчиненных Дыкала:
– Ты что – тронулся? Разве такое можно говорить?
Но Антоло уже и сам понял, что сболтнул лишку.
– Нет, удирать, конечно, я не буду… – поправился он. – И не потому, что не хочу! – Он зло глянул в сторону Горбушки с приспешниками и Вензольо. – А потому, что понимаю – кто мне даст? Бр-р-р-р…
Парень вспомнил, как расправились с двумя новобранцами из числа поселян, угодивших в тюрьму за недоимки. Это случилось еще по дороге к учебному лагерю. Бедняги решили, что сумеют скрыться – ведь путь колонны свежеиспеченных солдат проходил в десятке миль от их деревни. Как бы не так! Особым образом натасканные сторожевые коты разыскали и нагнали их, невзирая на хитрые, казалось бы, уловки – сдваивание следа, ходьба по ручью и тому подобное. Догнали, хорошенько изваляли в том самом ручье, который сулил надежду на спасение, изодрали когтями одежду и держали носами в грязи до прихода надсмотрщиков. Охраняли колонну, понятное дело, не тюремные надзиратели – где уж им, ленивым и толстозадым, – а окраинцы из конвоя. Ходят слухи, они там у себя в степях постоянно воюют с кентаврами, и жестокость становится едва ли не обыденной. Режь, или тебя зарежут, сожги чужое стойбище, иначе сожгут твое, убей сына врага, а не то он вырастет и отомстит за погибшего отца. Но жителей земель, примыкающих к Великому озеру, каких среди новобранцев оказалось большинство, расправа над беглецами поразила. Их приволокли по земле, привязав за ноги к седлам коней. При этом сторожевые коты бежали рядом и, играючи, то и дело отмахивали широченными когтистыми лапами по пленникам, стараясь попасть по лицу. Достигнув колонны, окраинцы для начала отстегали неудавшихся дезертиров тяжелыми плетками – говорят, они в конец ремня заплетают кусок железа, и такое оружие убивает в прыжке дикого кота, если попадает по темени. Потом сноровисто освободили от скарба одну из телег обоза, установили на ней две жерди крест-накрест и привязали беглецов к ним спиной к спине. Прочим для острастки. Телегу возили вдоль колонны еще два дня, пока жили окровавленные, покрытые синяками селяне. К концу второго дня их тел не было заметно под слоем мух, ос и слепней. Похоронить умерших окраинцы не дали. Просто сбросили вместе с жердями с телеги на обочину. Больше желающих удирать не находилось.
– То-то же! – осклабился Горбушка.
– Уди’ать – глупо, – добавил Вензольо. – Уж чего-чего, а не хуже здесь, чем в тю’ме.
– Может, и не придется никого убивать? – с надеждой проговорил Цыпа.
– Щас! – Мякиш смачно облизал ложку. – Зачем тебя, дурня, в армию забирали? Чтоб никого не убивать? Своей башкой подумай!
– Ты не убьешь, так тебя убьют. На войне так п’инято.
– Убьют – и поделом. Одним пришибленным в Сасандре меньше будет! – хохотнул Горбушка.
– Ладно, будет вам. Напустились на парня! – вступился за Цыпу Емсиль.
С барнцем обычно считались. Бывшие попрошайки и каматиец умолкли, продолжая зачерпывать из котелка.
– Кровью Триединого клянусь, – тихо проговорил Антоло. – Никого убивать не хочу. Ну, разве что одного… Лейтенанта недоделанного, из-за которого в тюрьму угодил. Все из-за него… Сволочь!
Емсиль ничего не сказал. Только посмотрел на товарища долгим пристальным взглядом и вздохнул.
Уже отъехав от мансиона фра Морелло на добрых три мили, Кирсьен хлопнул себя по лбу. Звук получился громким. Даже эхо прокатилось между двумя перелесками. До того тишину нарушал лишь глухой размеренный топот копыт – кони неторопливо шагали по заросшей молодой травкой обочине. Дернулся и скакнул в сторону тихий гнедой меринок, бывший до сегодняшнего утра вьючным. Вернее, одним из трех вьючных коней компании Кулака.
Утром кондотьер подошел во дворе к бывшему гвардейцу и спросил коротко:
– Нравится коняшка?
– Неплохой, – не покривив душой, ответил бывший гвардеец.
– Вот и славно, – кивнул седобородый. – Это будет твой. Седло вьючное – так что извини.
– Ничего. Я как-нибудь разберусь. – Киру с первого взгляда понравился крепкий конек. Светло-гнедой с белой проточиной от глаз до храпа. Конечно, не чета их гвардейским скакунам… Ну, так они вместе с форменным мундиром и серебряным бантом лейтенанта остались в прошлой жизни. Нужно привыкать, господин т’Кирсьен делла Тарн, к грубым шуткам простолюдинов, к вьючному седлу, к полунищему существованию.