– Вина принеси! – буркнул табачник.
Флана послушно вскочила, накинула на плечи капот.
– Конечно, господин. Сейчас распоряжусь, господин.
Куда только подевалась опасная хищница?
– Сама принесешь! – прикрикнул Корзьело. – Ишь ты, хозяйка нашлась! Распоряжусь…
– Да, господин. Слушаюсь, господин. – Она поклонилась и опрометью выбежала за дверь.
– То-то же, – довольно пробурчал Корзьело и вскочил с кровати.
Пожилой табачник действовал стремительно. Подхватил свою сумку, брошенную у входа, распутал завязки, вытащил плетку, точь-в-точь похожую на ту, которой пользовалась Флана. Хмыкнул, сунул ее шестихвостку в сумку, а принесенную бросил в изголовье кровати. Внимательно осмотрел и расправил несколько ремней. Теперь ни одна живая душа не заподозрит подмены.
Он успел натянуть панталоны и придирчиво рассматривал смятый плащ, когда вернулась Флана с подносом, на котором стоял кувшин вина и небольшой кубок, покрытый сложным узором – фалесская работа.
– Тебя только за смертью посылать! – сердито каркнул лавочник.
– Прошу простить меня, господин… – Женщина с поклоном поставила поднос рядом с Корзьело. – Позвольте, я налью вам вина…
– Лей давай! И быстрее – некогда мне тут с тобой!..
Флана, пряча глаза, чтобы посетитель, не приведи Триединый, не заприметил холодного презрения, взяла кувшин. Тонкой струйкой вино полилось в кубок, хотя больше всего ей хотелось врезать кувшином по круглой голове лавочника, так и не удосужившегося снять пелеус.
Табачник шагнул на верхнюю ступеньку лестницы и сразу почувствовал неладное.
Во-первых, слишком много людей.
Во-вторых, слишком громко они разговаривают. Едва ли не кричат. Того и гляди сцепятся, хотя указом императора в день тезоименитства его матери все драки запрещены.
Но разве писан закон для нынешней молодежи?
У самого подножия лестницы стояли, испепеляя друг друга полными ненависти взглядами, двое молодых людей. Один в ало-золотом камзоле с серебристым бантом на левом рукаве. Корзьело узнал его закрученные черные усики, надменный излом губ и дерзко выпяченный подбородок. Тот самый мальчишка-лейтенант, в которого он врезался по пути в «Розу Аксамалы». Напротив него набычился светловолосый парень – по всей видимости, северянин. Его широкие плечи обтягивала темно-серая куртка из добротного сукна, а узкие панталоны подчеркивали крепкие икры. Подмастерье? Купеческий сынок? А! Вот и отгадка! На поясе корд полутора пядей в длину. Студент. Развелось тут оболтусов, готовых чем угодно заниматься, лишь бы от работы отлынивать! На них пахать можно – вон куртка скоро лопнет по швам, а они корпят над старинными фолиантами, рассчитывают парады планет, составляют дрянные вирши и решают задачки о пешеходах и всадниках…
– А я заявляю вам, господин гвардеец! – решительно проговорил Антоло. – Я пришел раньше и не намерен пропускать вперед себя кого бы то ни было!
– Вы забываетесь, господин студент! – дрожащим от сдерживаемой ярости голосом отвечал т’Кирсьен делла Тарн. – Во-первых, я – офицер гвардии! Во-вторых, я – дворянин! В-третьих…
– Не стоит утруждать себя перечислением заслуг! Среди них нет ни одной, которой вы достигли бы собственным трудом!
Т’Кирсьен сглотнул так, что судорожно дернулся кадык.
– Я не намерен долго объясняться с какими-то студентами!
– Не с какими-то, а с закончившими полный курс подготовительного факультета! – выкрикнул Летгольм из-за стола.
– А сброду слова не давали! – злобно бросил ему высокий и широкоплечий офицер. Его Корзьело тоже помнил.
– Это я-то сброд? – возмутился, вскакивая, аксамалианец. – Я всю жизнь прожил в столице! А вот из какого стойла ты перебрался на гвардейскую конюшню?
– Господа студенты! – повернулся к нему т’Кирсьен. – Так недолго докатиться и до оскорбления чести мундира!
«Где же вышибала? – тоскливо подумал фра Корзьело. – Почему не вмешается и не наведет порядок? Да и тот посетитель, что курил трубку, производил впечатление человека, способного голыми руками управиться с десятком развоевавшихся юнцов…»
Табачник поискал взглядом охранника и не нашел. Поискал одноглазого и… тоже не нашел. Ну, хоть хозяйка борделя здесь или нет? Фриты Эстеллы нигде не было. Корзьело уже подумывал вернуться в комнату Фланы, но тут цепкие пальцы схватили его за рукав.
Хозяйка?
Так и есть.
Обдавая приторным запахом благовоний, Эстелла зашептала в ухо лавочника:
– Ансельм пошел за стражей… Боюсь, добром это не кончится. Идемте, фра, я спрячу вас у себя…
Корзьело волей-неволей потянулся за ней, оглядываясь на спорщиков.
Лейтенант и белобрысый студент у лестницы живо напомнили ему двух боевых котов. Один барнской породы – тяжелый, лобастый, убивающий барана ударом когтистой лапы. Второй из тех, что разводят в Мораке для охоты на зубастых морских щук, – гибкий, подвижный, в столкновении грудь в грудь, конечно, уступит, но зато замотает врага до смерти.
Табачнику даже захотелось остаться посмотреть, чем закончится драка, а в том, что противники вскоре вцепятся друг другу в горло, он не сомневался, но фрита Эстелла настойчиво волокла его за собой.
– По-моему, они напрашиваются на хорошую взбучку! – воскликнул порывистый Фальо, хватаясь за рукоять меча.
Лейтенант Лен, сохранивший остатки рассудительности, схватил его за руку:
– Ты в своем уме?! Какой сегодня день?
– А по-моему, – ответил Вензольо, приподнимаясь на скамье, – тебя следует хо’ошенько п’оучить, позо’ Каматы!
– Уж не ты ли меня проучишь, картавый! – возмутился Фальо, а широкоплечий гвардеец пробурчал:
– Каких уродов только в университет не берут… За Аксамалу обидно!
– Господа, господа! – призывал к сознательности Лен. – Держите себя в руках!
– Перед этими тюфяками, что ли? – Фальо, преодолевая сопротивление старшего товарища, тащил меч из ножен. – Моя бы воля, я бы этот университет!.. Гнойный чирей на теле Сасандры! Вот из-за таких ученых-моченых все беды нашей Империи! Дети облезлой кошки!
В самый разгар спора т’Кирсьен попытался обойти студента, но Антоло решительно заступил ему дорогу. Гвардеец резким движением оттолкнул соперника, рванул по лестнице вверх. Табалец схватил его сзади за камзол. Раздался треск. Мундир пошел по шву.
Лейтенант побелел. Ты можешь принадлежать к старинному роду, десятки поколений верой и правдой служившему Империи, но быть при этом нищим. Или полунищим, это кому как захочется сказать. Т’Кирсьен делла Тарн еще ни разу не успел получить жалования офицера, прибыв в столицу полгода назад с рекомендацией старого друга отца, начальника гарнизона крепостицы у самой долины альвов, и почти все это время жил взаймы. Даже за этот мундир он выплатил портному едва ли половину стоимости, дав слово офицера вернуть долг из первой же выплаты жалования.
– Ты как посмел, деревенщина! – клокочущим от ярости голосом прошипел он.
Антоло с угрюмым лицом забежал выше гвардейца по лестнице:
– Клянусь посмертием, ты не пройдешь наверх!
– Я не пройду?
Кулак т’Кирсьена метнулся к подбородку студента. Отработанным в десятках потасовок движением Антоло отклонился и от души врезал офицеру под ложечку. Молодой дворянин задохнулся и вынужден был вцепиться рукой в перила, чтобы не свалиться с ног.
– Оскорбление мундира! – взвизгнул Фальо, отталкивая Лена. – Бей его, Кир!
Бохтан выставил ногу далеко из-за стола, и гвардеец покатился кубарем, рискуя набить хороших шишек о резную дубовую мебель.
Т’Кирсьен бросился на Антоло, обхватил его руками поперек туловища и сильно толкнул, пытаясь уронить спиной на ступеньки. Вензольо сиганул через столешницу на помощь другу. Широкоплечий офицер быстрым движением подцепил со стола наполовину пустой кувшин и запустил его каматийцу в голову. Брызнули во все стороны алые капли…
– Господа, опомнитесь! – Последняя попытка Лена успокоить и друзей, и врагов успехом не увенчалась.