Ноа не удавалось вдохнуть достаточно кислорода. Он чувствовал головокружение. «Ты знал. Конечно, ты все понял», — прошептал голос в его голове. Голос, который он ненавидел.
Насколько проще было не спрашивать. Принять добычу, не задаваясь вопросом, откуда она взялась, не изучая улики перед глазами. До сих пор.
— Ты… ты убил людей. Невинных людей.
Саттер усмехнулся.
— Невинных не бывает.
— Они не виноваты в этом!
— Тебе требовался твой гидрокортизон? А кто, по-твоему, собирался предоставить его нам? Ничего не дается бесплатно, шеф. — Саттер скривил губы в издевке. — В этом мире мы устанавливаем правила. Мы можем брать то, что хотим. Сильные выживают. Так устроен мир, так он работал всегда. Если хочешь жить, отбрось свою плаксивую мораль и действуй по обстановке. Или ты можешь сидеть в своем холодном, пустом доме с пустым животом и рассказывать своему голодному ребенку, почему ты недостаточно мужественен, чтобы позаботиться о нем. Все просто. Не усложняй.
Ноа с ненавистью осознал, что у него в голове возникают те же мысли. Внутри у него все кипело от тошноты. Он не мог встретиться с жесткими глазами Саттера и опустил взгляд на ковер.
— Скольких людей ты убил?
— Какое число ты хочешь услышать, Ноа? Если я скажу пять, ты примешь это? Если скажу двадцать, ты не согласишься? Какая разница?
Это имело значение. Это должно иметь значение.
Ноа поднял глаза на Розамонд. Он хотел верить, что она невиновна в этом, что суперинтендант никогда не потворствовала бы такому.
Саттер заправлял делами. Она вынуждена была подчиниться, как и Ноа. Они оба подчинялись против своей воли.
У них не оставалось выбора.
— Ты у нас в долгу, — заявил Саттер. — Ты принадлежишь нам.
Последняя искра негодования вспыхнула в груди Ноа.
— Черта с два! Я начальник полиции! Мой долг перед людьми…
— Твой долг — передо мной, — резко произнесла Розамонд. Ее плечи стали жесткими, глаза ясными. Она устремила на Ноа свой острый взгляд. — Твой долг — делать все, что я скажу. Я говорю прыгать — ты прыгаешь. Я говорю сделать это, ты делаешь. Я думала, что уже ясно выразилась. Очевидно, нет. Итак, позволь мне разъяснить сейчас. Все, что у тебя есть, это благодаря мне. Я дала тебе этот значок, который ты носишь с такой гордостью. Я дала тебе дом, который согревает тебя по ночам и дает приют. И я обеспечила тебя лекарствами, которые поддерживают жизнь твоего сына.
Ноа взглянул на Саттера.
— Не на него смотри! — Розамонд прошипела. — Смотри на меня.
— Подумай о Майло, — посоветовал Саттер. — Подумай о своем сыне.
Розамонд стала для него матерью, а для Майло — бабушкой. Ноа любил ее. Он не часто думал об этом, но это действительно так. Он в долгу перед ней. Он всегда платил ей своей абсолютной преданностью.
В сознании Ноа промелькнуло воспоминание. Розамонд стоит рядом с Майло за широким кухонным островом, ее рука крепко обхватывает его худые плечи, когда он пытается освободиться, ее железный взгляд устремлен на Ноа.
Он вспомнил страх, который испытал в тот момент. Полный и абсолютный ужас. Иррациональный, сказал он себе позже. Розамонд никогда бы не причинила вреда Майло.
Теперь Ноа в этом не столь уверен.
Тиски сжали его грудь, паника сдавила ребра. Он готов на все, лишь бы его сын не пострадал. На что угодно.
Розамонд знала это. Саттер знал это.
— Мы вместе до конца, — проговорила Розамонд, наклоняясь ближе. — Ты и я. Мы теперь в одной лодке.
Ноа хотел возразить. Но не мог. Он не мог ничего сказать.
Глава 13
Квинн
День сорок четвертый
Квинн открыла глаза, задыхаясь, с сильно колотящимся сердцем и влажными ладонями.
Она вытерла пот с лица рукавом толстовки. По утрам на улице бывало холодно — в спальне лишь немного теплее, даже с пропановым обогревателем, стоявшим рядом с комодом, — а она проснулась вся в липком поту.
Кошмары. То, что она ненавидела. Ей снилась церковь. Всегда церковь. Она все еще слышала крики, отчаянные вопли, мучительные стоны умирающих.
Стоило только закрыть глаза, и она видела каменные стены, деревянные скамьи, гобелены, пыль и обломки повсюду. И психопаты с оружием наперевес, убивающие без жалости.
Какие-то ночи выдавались лучше, чем другие. Некоторые проходили хуже — например, когда она снова и снова видела за своими веками умирающих Юнипер и Хлою, когда она не могла отгородиться от отчаянного голоса Хлои, зовущего ее по имени раз за разом.
Квинн, не мигая, уставилась в потолок. Боль в груди не проходила. Да и никогда не пройдет.
В этом разрушенном мире с потерями нужно учиться жить, как с искалеченной ногой или сломанными пальцами Ханны. Не все могли смириться с этим.
Она подумала о мистере и миссис Бернштейн, паре с соседней улицы, на которую наткнулась, когда проверяла соседей бабушки. Они вдвоем в той кровати, мистер Бернштейн, свернувшийся вокруг своей жены, как запятая, жирная черная кровь, размазанная по подушкам. Отчаяние, пропитавшее спальню, как зараза.
Квинн не винила их за то, что они выбрали смерть. Дальнейший путь сулил ужас, насилие, голод, отчаяние и горе. Любой, кто не смотрел на это будущее с опасением, просто чертовски глуп и к тому же идиот.
Квинн никогда бы не сделала такой выбор. Она знала это твердо.
Она уже видела лицо дьявола, и дьявол мог отправляться прямиком в ад.
Она не собиралась отступать. Она не сдастся. Неважно, насколько все плохо, неважно, насколько ужасны кошмары.
Ее плечи напряглись, а желудок сжался в комок. Возможно, ей придется смириться с потерей, но она точно не должна мириться с причиной или позволять виновнику уйти от наказания.
Квинн думала, что все закончилось со смертью ее матери и казнью Рэя Шульца, Билли Картера и остальных их дружков.
Но нет.
Ничего не закончилось.
Сначала Бишоп не хотел ей говорить. Она видела нежелание в его глазах, его сомнения и беспокойство. Ему не стоило волноваться. Не о ней.
Квинн могла справиться с собой. Она справится — справится — со всем, что подкинет ей жизнь. Разве она уже это не сделала? Смерть дедушки, ее мать-наркоманка, резня, нападение Десото в сарае, даже это.
Рэй Шульц действовал не один. Он не случайно принял решение расстрелять церковь. Его подтолкнули к этому.
Он был марионеткой. И ее мать тоже.
Конечно, они сами сделали свой выбор. Они заслужили все, что получили. Квинн не настолько наивна, чтобы верить, что ее мать может быть невиновна.
Тело ее матери, распростертое на снегу, мелькнуло у нее перед глазами. Она отмахнулась от воспоминаний. Переживать из-за такого человеческого мусора, как Октавия Райли, бесполезная трата энергии.
Ее мать мертва. Конец истории.
Квинн не хотела больше думать о своей матери, ни в каком ключе. Ее теперь интересовал только один человек.
Кукловод, державший ниточки, тот, кто организовал все это, скрытый в тени, пока собственный сын не раскрыл ее.
Джулиан Синклер признался Бишопу в ее планах, прежде чем провалиться под лед и утонуть. Он замарал свои руки, но он уже мертв. Квинн не могла потребовать с него ни фунта плоти.
Розамонд Синклер по-прежнему жива.
Квинн повернула голову и уставилась на огромные красочные фрески, которые нарисовала на стенах, потолке, дверцах шкафов — драконы, гремлины, гарпии, демоны и монстры — пока у нее не затуманились глаза.
Монстры существовали. Она всегда в это верила. Такие монстры, как Розамонд.
Она ненавидела эту женщину. Ненавидела ее с дикой яростью.
Вся эта боль и страдания вызваны Розамонд. Мертвые и умирающие люди, которые врезались в память Квинн и преследовали ее в кошмарах. Все эти отцы и матери, сестры и братья, взывающие к справедливости, их бесконечные крики, запертые в голове Квинн.
Убитые Хлоя и Юнипер. Их голоса звучали громче всех.
Кто-то должен разобраться с этим.