Глаза у него влажно блестят. Очень хочется поверить ему, но можно ли? Я представляю, как выхожу из кухни, а он идет в нескольких шагах позади. Один удар – и я падаю. Никто не знает, что я здесь. Никто меня не хватится. Это будет легче легкого.

– Где ты был? – спрашиваю я.

– Когда?

– Сегодня. Когда вернулась Элли.

Он сверлит меня взглядом:

– Думаешь, я имею к этому отношение?

Нет, я так не думаю. Не всерьез. Но мне уже доводилось ошибаться в людях, поэтому я должна быть уверена на сто процентов.

– Так как?

– Алекс, я искал Элли. Как и все остальные.

Я медленно отступаю:

– Но…

– Можешь спросить у Брайана. Или у Лиз. У кого угодно. Когда они ушли, я остался там, на торфяниках. Пытался отыскать ее.

Он делает шаг вперед и протягивает ко мне руки. Выражение лица у него умоляющее.

– Поверь мне. Вот, смотри. – Он показывает свой телефон. – Я немного поснимал. На всякий случай. Вдруг пригодится для твоего фильма.

Гэвин включает воспроизведение. На экране появляется торфяник, окутанный темнотой.

– Это мог снять кто угодно и когда угодно.

Он показывает мне время съемки. Час назад.

– Смотри.

Он прокручивает ролик вперед. В самом конце в кадре появляется его лицо.

Я поднимаю голову и открываю рот, чтобы что-то сказать, хотя сама не знаю что. Наверное, «извини», хотя желания извиняться у меня нет.

– Не ври мне больше, – говорю я.

– Не буду, – качает он головой.

Он вскидывает на меня глаза, и в его взгляде мелькает что-то неуловимое. Как будто он обдумывает слова, взвешивая за и против, решая, как ответить. Но в конце концов произносит лишь:

– Если ты пообещаешь мне то же самое.

Гэвин приносит мне кофе, потом уходит. Еще совсем рано, даже не рассвело. Чувство утраты оплетает меня своими щупальцами, я будто что-то потеряла, но не могу вспомнить, что именно. Что-то важное и невосполнимое. Я лежу в постели, думая о матери Дейзи, медленно угасающей в своей комнатушке в доме престарелых, не способной уже отличить реальность от фантазий помраченного разума; и о моей собственной матери, лежащей в могиле в холодной земле, обратившейся в тлен. Я думаю о Зои, сгинувшей, возможно, навсегда, в чьей комнате все остается в точности так, как было при хозяйке, чьи родители изо всех сил стараются не раскисать и сохраняют надежду вопреки очевидному. Как они держатся? Как держимся все мы?

Потом мысли перескакивают на Элли, вернувшуюся неизвестно откуда. Права ли я, считая это наказанием, или она пыталась скрыться – и если так, то от чего?

По пути вниз бросаю взгляд на барометр: стрелка не сдвинулась ни на йоту, она упрямо стоит посередине между «дождем» и «бурей», точно пытаясь предостеречь. Я знаю, что прибор всего-навсего измеряет атмосферное давление, влажность или температуру, а может, все разом. Чистой воды наука, никакой загадки, ничего сверхъестественного. Может, он вообще сломан. Я думаю о Дэвиде, заявившемся ко мне в спальню. Может, я сама сломана.

Я беру свой ноутбук. Он тренькает: на сайт загружено новое видео.

Что ж, посмотрим.

На экране появляется небо. День ясный, и оно синее-синее. Где-то вдалеке виднеются деревья. Светит солнце, но тени длинные, а деревья стоят голые. Дело происходит зимой, и что-то в атмосфере видео наполняет меня уверенностью, что оно снято много лет назад. Ясный, погожий зимний день. Камера поворачивается, и на мониторе возникает трейлер. «Пегас».

Я отшатываюсь. В кадр входит девушка, крупным планом видны ее голова и плечи. Она широко улыбается. Дейзи. Изображение четкое, резкое, словно снято не так давно, но это никак невозможно, она мертва.

И все равно я будто смотрю на привидение – кажется, я могу потянуться к ней туда, сквозь экран, схватить ее, спасти. Спросить, что случилось, кто ее обидел, почему она спрыгнула со скалы и почему я сбежала.

И кто прислал это видео? Кто стоял за камерой?

Я не могу тут больше оставаться. На ночном небе ни облачка, морозный воздух неподвижен. Преодолев всего половину Слейт-роуд, я успеваю запыхаться. Кажется, что сгустившийся воздух обволакивает меня плотным коконом. Я словно вернулась в те времена, когда выкуривала по пачке в день.

Моя машина стоит там, где я ее оставила, но теперь, рядом с ней, я не знаю, куда ехать. С чего я вообще взяла, что бегство – это выход? Представляю, что сказал бы на это Дэн, и понимаю: он прав. Закончи свой фильм.

Я иду дальше, в парк, толкаю тугую калитку. Ледяной гравий на дорожке хрустит под ногами. Впереди зловеще темнеет летняя эстрада, но ветер усилился, и я решаю укрыться там. Подойдя поближе, я вижу, что она не пустует: внутри кто-то сидит, сгорбившись и опустив голову.

Я не ухожу. Кажется, мое подсознание каким-то образом вычислило, что она будет здесь, и привело меня сюда. Поднимаюсь по ступенькам и останавливаюсь перед ней. Она курит. На ней застегнутая под самый подбородок теплая куртка, но она все равно дрожит от холода. Я осторожно кашляю.

– Кэт?

Лишь тогда она замечает меня и поднимает голову:

– Что вы тут делаете?

Резкий тон не слишком убедителен. Я вижу, что она рада. В глубине души, а может, и сама не отдавая себе в этом отчета. Я – это как минимум компания.

– Можно присесть?

– У нас свободная страна.

Я усаживаюсь рядом с ней, но не вплотную и с минуту или две смотрю на бухту и на открытое море за ней. Наверное, я тоже приходила сюда, когда была чем-то расстроена. Наконец Кэт заговаривает со мной:

– Как вы меня нашли?

– Я не искала. Даже не подозревала, что ты тут.

Она гасит окурок и скрещивает на груди руки.

– Что это вы сегодня ничего не снимаете?

– А что, надо? Я могу.

Ее негромкий отрывистый смешок больше похож на презрительное фырканье. Мы снова погружаемся в неловкое молчание.

– Вы видели Элли? – спрашивает она некоторое время спустя.

– Мельком, – отвечаю я. – Вчера вечером.

Кэт сопит. Я не могу понять, какие чувства ее одолевают.

– А ты?

– Они меня к ней не пустили, – качает Кэт головой.

– Кто? Ее родители?

– Она сказала, что хотела сбежать. Они считают, что я плохо на нее влияю.

Она смотрит на море, губы ее сжаты в ниточку.

– А ты хорошо на нее влияешь?

Кэт наклоняет голову в мою сторону. Губы ее недовольно кривятся, но кажется, я вижу еще кое-что. Пожалуй, это невольное уважение. С примесью гордости. Мы с ней одинаковые, она и я. Подруга явно в беде, а мы – справедливо или нет – берем вину на себя.

– Ты пьешь, я это знаю. И наркотиками, надо полагать, балуешься.

Она ничего не отвечает.

– Представь, я в твоем возрасте занималась тем же.

– Да неужели?

Ее ухмылка тоже выглядит не очень убедительно, и я негромко смеюсь.

– Ты бы очень удивилась. Больше-то все равно нечем заняться, правда?

Она снова устремляет взгляд на море.

– Знаешь, я прекрасно все помню. Ты слишком мала, чтобы пойти в клуб и даже чтобы выпить чего-нибудь в пабе. В моем случае это были спиды. Поначалу.

– Спиды?

– Так, самую чуточку. Потом… А потом чего только не было.

Она смотрит на свои руки, крутя туда-сюда кольцо на среднем пальце. Дешевенькое серебро тускло поблескивает.

– А ты что употребляешь?

– Только травку, – шепчет она. – И бухло.

– Точно?

По тому, как она пожимает плечами, я делаю вывод, что нет, но это все, что она готова признать.

– И Элли тоже?

Она качает головой.

– Где ты все это берешь? Ребята снабжают?

Я вспоминаю парня, которого мы видели с ней в кафе. Сердцееда с пляжа.

– Твой бойфренд?

Она отводит глаза в сторону и делает глубокий вдох. Плачет, что ли? Не пойму.

– Расскажи, что случилось с Элли.

– Я не знаю, но она точно не пыталась никуда сбежать. Только не она. А если пыталась, то зачем тогда вернулась?