Она зажмурилась. Дождь или слезы текли по ее лицу? Амина осторожно тронула меня за руку, словно прося прощения.

Был ли у меня выбор? Вне зависимости от того, правда все это или нет, я не могла больше встречаться с Крисом. На самом деле глупо было дать всей этой истории зайти так далеко. Правда, он интересный, сексапильный и при деньгах, но с меня довольно. Не выношу такого драматизма.

– Ты открыла ящик? – спросила Линда.

Я кивнула.

– Крис заставил меня пойти на такое, чего я на самом деле не хотела. Он сказал, что если я действительно люблю его, то должна доказать это. Когда же я наконец решилась сказать «нет», он пришел в ярость. Он связал мне руки за спиной и запихнул мне в рот мячик. Я еле могла дышать.

Я рефлекторно сделала глубокий вдох. Воспоминания сверкнули в голове как молния.

– Он насиловал меня. Наверное, ему хотелось, чтобы я сопротивлялась. Именно это доставляло ему удовольствие. Тут я все поняла.

Я подумала о нежных руках Криса в ванне Гранд-отеля. О воде, ритмично ударявшейся о наши тела. Слова Линды никак не подходили к тому Крису, которого знала я.

– Почему ты не обратилась в полицию?

– Я обратилась, но следствие вскоре было закрыто. Мама Криса – профессор юриспруденции, знает каждого судью и прокурора в этой стране. Крис – успешный предприниматель и миллионер. С какой стати кто-нибудь поверил бы мне?

– Когда ты подала заявление в полицию? – спросила я.

Линда переминалась с ноги на ногу:

– В апреле.

– После того, как ты бросила его? – спросила Амина.

Линда кивнула.

– После того, как ты бросила его? – спросила я. – Или наоборот?

На мгновение она закрыла глаза и вытерла щеку.

– Наоборот, – чуть слышно проговорила она.

Я сплюнула на тротуар. Передо мной свернул еще один автобус, и женщина с чемоданом отскочила, когда брызги из-под колес полетели на тротуар.

– Вон мой автобус, – сказала я и побежала за ним.

– Почему ты так резко отреагировала на мои слова при нашей прошлой встрече?

Ширин тянет к подбородку уголок своей пестрой шали, не сводя с меня глаз.

На мое упорное молчание она задает один вопрос за другим:

– Тяжело об этом думать? Может быть, станет легче, если об этом поговорить?

Я вздыхаю. Не знаю, зачем я сюда пришла. Я могла бы снова притвориться больной, дико протестовать или сопротивляться.

– Тебе знакомо такое понятие – «любитель острых ощущений»?

Скрестив руки на груди, я смотрю в одну точку за спиной Ширин. Пусть не думает, что все хорошо и супер. Она обещала отказаться от предубеждений против меня и тут же сделала вывод, что я говорю о Крисе, когда я спросила о мании контроля.

– Ученые обнаружили, что некоторым людям требуются особенные стимулы, чтобы испытать удовольствие. Их обычно называют «любителями острых ощущений», – говорит она. – Например, некоторые занимаются экстремальными видами спорта – альпинизмом или прыгают с тарзанки. Но бывает и так, что человек ищет рискованных отношений и хорошо себя чувствует в состоянии конфликта.

Я напускаю на себя равнодушный вид, хотя, конечно же, слушаю навострив уши.

– С ним все было так увлекательно, да? С Кристофером Ольсеном.

На этот раз она произносит его имя значительно осторожнее – сидит с прямой спиной, вероятно держа палец на кнопке тревоги.

– Ну хватит уже, – вздыхаю я.

– Ведь ты любишь острые ощущения, не так ли?

Я громко фыркаю.

– Мне нравится, как ты анализируешь. Правда. Если мне когда-нибудь понадобится психотерапевт, я сразу же позвоню тебе.

Теперь я смотрю ей прямо в глаза.

– Твой юмор… – произносит она.

– Защитный механизм, правда?

Она не отвечает.

«Наконец-то, – думаю я. – Наконец-то она от меня отстала».

Вернувшись к себе в камеру, я лежу, растянувшись на кровати, и разглядываю пятно на потолке, пока оно не начинает расти, оживает и превращается в оптическую иллюзию с тусклыми узорами.

Я думаю о Крисе. Вероятно, что-то все же есть в этих разговорах Ширин о химических процессах в мозгу, чувствах и потребности в стимулах. Но что все это означает – что мне не в чем себя упрекнуть? В конечном счете каждый человек несет ответственность за свои поступки, разве нет? Дофамин, серотонин и адреналин к ответу не призовешь. Смягчающие обстоятельства? Не знаю.

Я знала, кто такой Крис Ольсен. Должна была бы догадаться.

Импульсы и чувства – субстанции недолговечные. Мне всегда казалось, что любовь – это нечто другое, осознанный выбор. Влюбленность вспыхивает и гаснет. Обычным октябрьским днем я могу влюбиться хоть десять раз подряд. Но я решила не влюбляться в Криса. Или все же влюбилась? Да и есть ли выбор?

Почему внутри все начинает болеть, когда я думаю об этом?

Все возвращается. Растерянность, отвращение.

Предательство.

Когда я думаю об Амине, кажется, что кожа начинает трескаться. Горе и чувство вины нарастают, и меня подташнивает, словно укачало в машине.

Я думаю об Эстер Гринвуд и Холдене Колфилде. Можно ли вообще прожить жизнь и не рехнуться?

К приходу Винни-Пуха я совершенно не готова. Я подскакиваю, сажусь на край кровати, закрываю лицо руками, чтобы он не видел моих слез.

– Что такое? – спрашивает он, ставя на стол свой кожаный портфель.

– Ничего, – бормочу я. – Просто устала.

Он наклоняется вперед и кладет мне на плечо свою надежную руку.

Я медленно поворачиваю к нему лицо и даю волю слезам.

В пятницу мы с Аминой ели кебаб, сидя на диване, хотя я и пообещала родителям есть в кухне или за обеденным столом.

– Не доставляй папе разочарований, – сказала мама на прощание, когда они уезжали.

В каком-то смысле это story of my life.

– Не понимаю, зачем ты привела ко мне эту сумасшедшую, – сказала я, сердито глядя на Амину.

– А что мне оставалось делать? Я не могла от нее отделаться.

– Давай начистоту, Амина. Линда Лукинд выяснила, кто ты такая, и разыскала тебя. Должно быть, она следила за тобой. Как и за Крисом.

Амина закусила губу. Ясно было, что ей хочется возразить, но она понимает, что момент неподходящий.

Мы порыскали в Сети в поисках хотя бы какой-то информации о Линде, каких-то доказательств, что у нее не все дома, однако Линда Лукинд оказалась почти невидимкой.

– У тебя там испачкано, – сказала Амина, указывая пластмассовой вилкой. – Нет, вон там. Выше.

Я пощупала пальцем на щеке и вытерла пятно соуса.

Амина вздохнула. Ей неудобно за меня, когда я пачкаюсь и свинячу. Сама она держит приборы так, словно это операционные инструменты, берет крошечные порции еды, которые словно проскальзывают внутрь, хотя она, кажется, и рта не открывает. Никогда не увидишь ее жующей.

– Пойдем сегодня вечером в «Тегнерс»? – просит она. – Пожалуйста! Прошу тебя!

– О нет.

У меня весь день болела голова, мне хотелось одного – упасть на диван и проспать часов десять. Все условия для тихого домашнего вечера. К тому же по поводу Криса можно было не переживать. Он написал, что у него встреча со старым другом, – созвонимся в другой день. Почему-то мысль о том, чтобы разорвать с ним отношения, пугала меня. Я не знала, взять ли мне быка за рога и поговорить начистоту или подождать, пока все само собой не рассосется.

– Please, – ныла Амина. – Очень тебя прошу!

Ей хотелось танцевать, веселиться, общаться. Она была бодра, как никогда. И я, как лучшая подруга, должна была ее поддержать. Мы похихикали, потанцевали под старые шлягеры «Евровидения», повертелись перед зеркалом в прихожей, примеряя разные наряды. Около полуночи сели на велосипеды и покатили в «Тегнерс».

Мы трясли волосами и потели под вспышками прожекторов на танцполе. Амина держала меня за руку, пока мы пробирались в толпе ночного клуба мимо танцующих, и вскоре мы оказались в баре, где заказали у бородатого бармена по бокалу сидра.